в горячем воздухе летнем!
Пусть времени ей достанет стянуть уцелевшую туфлю
Пальцами ножки второй, необутой, и отстегнуть чулки
Твердой рукою, попутно спокойно отметив:
До чего же смертельно легко, – прямо в воздухе раздеваться!
Гибель все ближе, – а тело все так же послушно
Любому движенью, – кроме того одного, что взмыть бы
позволило выше
И жить, а не падать. А там, внизу, – девять ферм:
Восемь сгрудились по краю, а в центре – одна, большая.
Поля за фермами – в том же порядке. Назначено место
паденья,
Его уже не минуешь! Но все же срывает она
С себя и пиджак, с серебром его крылышек жалких,
И хвост свой летучей мыши – изящную юбку. Искрит
синтетика блузки,
Липнет к телу белье, – летит она в нем, сияя, как призрак
святой девы.
Срывает с себя поясок для чулок, и идиотский лифчик,
и трусики тоже, —
И чувствует, что быстрее кровь побежала по телу свободному,
и замечает внезапно,
Что поясок от чулок еще держит в руке, – играет им,
рвет его ветер.
Летит в небеса, взмывая, одежда, – и лишь одинокая туфля
С носом опасно-острым,
Глупой подобная птахе, все кружится у лица, —
не враз отмахнешься.
А теперь земля уже СКОРО. По-настоящему скоро!
О, никогда, ни от каких еще гор, вершин или пиков
американских,
Чьим воздухом дышит страна, рожденным в холодных
пространствах,
На канзасскую щедрую землю, где тучные всходы в полях,
Склоняясь под тяжестью зерен,
Сами, как фермеры, время считают до жатвы,
Дар столь великий не доставался, – вздох ее неземной
последний,
Взмах последний юной руки над прекрасным девичьим телом,
Не поврежденным паденьем, безмерно желанным
Любому мужчине, что спит и грезит во сне, – и парнишкам,
Не так и давно познавшим, как кровь приливает к паху,
И фермерам вдовым, что, на заре проснувшись, под одеялом
Сонной рукой проверяют крепость тоски одинокой,
Желаньем воздевшей плоть их. Все чувствуют:
что-то случилось,
А рядом она промелькнула, – ладони и стройные ноги,
Точеные нежные груди и тайна меж юных бедер,
Ветром вырваны шпильки, и роскошь волос летит
за нею свободно.
Летит она вольно, открыто, лишь в самый последний миг
Старается, чтобы упасть красиво – на спину, навзничь.
Ну, вот оно. Случилось. ВОТ И ВСЕ.
И всякий, кто теперь ее узреет, окутанную ласкою земли,
Что приняла невольно форму тела, —
Ведь так силен удар был от паденья, что трещины
в земле пошли на мили
От места, где лежит она, надежно впечатанная смертью
в плоть земную, —
Нахмурится, поникнет, глянет в небо… и промолчит,
подумав лишь о том,
Что этого не выразить словами.
Запомнит – в нем самом разбилось что-то,
И станет чувствовать себя живей и ближе к смерти,
Бесцельно выходя бродить по полю, —
