Где эти воды жизни? Да вот же, рядом совсем, —
где луна сияет,
Плененная кругом объятий пруда берегов.
«Ну, что же, начнем сначала: лечу сквозь канзасскую
ночь я, – горят глаза исступленно,
Пиджачные крылья (от Дона Лопера) плещут, —
и чем не сова на охоте?
Лети же, сова, туда, где мерцают воды! Нельзя ведь
так просто упасть, —
Вот взять и запросто рухнуть с задушенным криком?
Должен же быть выход?»
Так проскочила последнюю облачную преграду, —
Мокрая, черт, вся завивка насмарку! —
последнюю тучку небрежно,
Как шерсти клочок, со щеки отряхнула…
и взору ее предстала
Новая тьма, и новых огней скопленья, и грязных дорог хаос.
Ночь стала теплее, – как заново мир открылся,
Непререкаемый мир родного кому-то края,
Сияющий камень меж вод, что ее ожидают.
Не важно, как и когда! Сильная женщина сможет
Тело собрать в кулак и, крыльями пол свой полет направляя,
До вод, одержимых луною, добраться, – до вод, что,
сияют глазами
Канзасской засушливой плоти. До вод, что, в плену
у земли пребывая,
Ждали ее годами! Ветром полны рукава,
Хлопают ветром полы? Конечно. Но что нам сказать
О том, кто хрупкое тело ее забросил в небо ночное, —
Выискивать след воды, точно жаждущий кролик?
Воды, что, как жизнь, лежит где-то там, в канзасских
просторах?
Она стремится к озерной сияющей наготе.
Юбка промокла насквозь. Жарко лицу и ладоням, —
Парит от лежащих под нею полей и пастбищ. Там, где-то внизу,
Фермерские девчонки, под одеялами нежась,
чувствуют смутно,
Как скрытые в них богини рвутся на волю и
Поднимаются, опираясь о столбики их кроватей.
И девушки привстают, грезя о тех знаках,
Что посылают женщинам самолеты,
Когда пролетают над ними ближе к рассвету, —
Над тихими костерками, что горят на полях канзасских.
Им бы проснуться, на крыши забраться! Звездами стать бы им,
Чтобы увидеть ее! Ну, а к ней все ближе земля и все
ближе вода, —
Но мимо она пролетает, и берег
Уж скрылся за рукавом. В воздухе покрутившись,
лицо обращает к востоку, —
Там скоро солнце встанет над кукурузным полем.
Вода! Что же делать, что делать? Лети же к воде! Упади
В водную гладь, испей, вынырни и восстань!
Но нет для нее воды, —
Сверху всю влагу жадно всосали тучи,
Снизу – растенья. Вокруг – лишь Смерть да сухая пустошь.
И снова ее полет обратился в паденье,
И снова рот разрывается в крике, – том яростном крике
немом,
С которым упала она из неплотно закрытой двери
Выхода самолетного, почти не поняв, что случилось.
Она вспоминает форму, скрытую в центре
У облачка, что колыхало краями изящно-ажурными.
Вспоминает: есть время для смерти таинственной,
необъяснимой.
Так пусть же летит шляпка на край кукурузного поля
