Стивен Кинг – Летать или бояться (страница 34)

Правдой было то, что за восемь дней до этого американская подводная лодка, патрулировавшая Японское море, сбила северокорейскую испытательную ракету в воздушном пространстве Северной Кореи. Представитель КНДР назвал это актом агрессии и пообещал нанести ответный удар в той или иной форме. Хотя нет. Он пообещал забить пеплом глотки всем американцам. Сам верховный лидер не произнес ни слова. Он вообще не появлялся на публике с момента неудавшегося покушения.

– Они же не настолько глупы, – говорит Фидельман толстяку через голову кореянки. – Вы только подумайте, чем это может кончиться.

Маленькая напряженная черноволосая женщина смотрит на сидящего рядом крупного мужчину с раболепной гордостью, и Фидельман вдруг понимает, почему она терпит его пузатое вторжение в ее личное пространство. Они вместе. И она любит его. Возможно, даже боготворит.

Толстяк безмятежно повторяет:

– Сто долларов.

Под ними Северная Дакота, но единственное, что видит Уотерс, – это холмистое пространство облаков, которое тянется до са́мого горизонта. Уотерс никогда не бывал в Северной Дакоте и, когда пытается представить ее себе, воображает ржавеющее допотопное фермерское оборудование, Билли Боба Торнтона[59] и тайные акты мужеложства в зерновых элеваторах. По рации диспетчер в Миннесоте дает указание какому-то «Боингу-737» спуститься на эшелон три-шесть-ноль и увеличить скорость до значения числа Маха[60] семь-восемь.

– Вы когда-нибудь бывали на Гуаме? – спрашивает его второй пилот с притворной бодростью.

Уотерс никогда прежде не летал с женщиной – вторым пилотом, и ему невыносимо мучительно смотреть на нее, так она душераздирающе красива. С таким лицом, как у нее, ей бы красоваться на обложках глянцевых журналов. До того как он впервые увидел ее в конференц-зале международного аэропорта Лос-Анджелеса за два часа до вылета, он не знал о ней ничего, кроме фамилии – Бронсон, и представлял себе кого-то вроде парня из «Жажды смерти»[61].

– Я был в Гонконге, – отвечает Уотерс, желая, чтобы она была не так хороша собой.

Уотерсу лет сорок пять, но выглядит он на девятнадцать – стройный мужчина с рыжими волосами, подстриженными почти под ежик, и веснушками, разбросанными по лицу, словно звезды на карте звездного неба. Он недавно женился и вскоре должен стать отцом: фотография жены в сарафане, с животом, похожим на спелую тыкву, приколота перед ним над приборной доской. Он не хочет увлечься кем-нибудь другим. Ему стыдно, даже когда он просто засматривается на красивую женщину. В то же время он не желает казаться холодным, официальным и неприветливым. Он гордится тем, что его авиакомпания нанимает все больше женщин-пилотов, одобряет это и поддерживает. Но все восхитительные женщины рождают грусть в его душе.

– В Сиднее был, на Тайване. А вот на Гуаме бывать не доводилось.

– Мы с друзьями когда-то занимались фридайвингом у берегов Фай-Фай-бич[62]. Я там однажды оказалась так близко к черноперой акуле, что могла погладить ее. Фридайвинг голышом – единственное, что может быть лучше полета.

Слово «голышом» пронзает его, как разряд электрошокера. Это первая реакция. Потом приходит мысль: конечно, она знает Гуам, она ведь служила в военно-морском флоте, там и летать научилась. Покосившись на нее, он с удивлением замечает слезы на ее ресницах.

Кейт Бронсон ловит его взгляд и смущенно улыбается, обнажая маленькую щелку между передними зубами. Он пытается представить себе ее с обритой головой и солдатским медальоном на шее. Это трудно. Однако при всей ее глянцево-обложечной внешности есть в ней что-то диковатое, что-то жесткое и бесшабашное.

– Не знаю, почему я всплакнула. Я не была там лет десять. И друзей у меня там нет.

Уотерс обдумывает разные слова утешения, но отвергает их все по очереди. К чему говорить, мол, может быть, все там не так плохо, как она думает, если на самом деле, похоже, все еще гораздо хуже.

Раздается легкий стук. Бронсон вскакивает, вытирает слезы тыльной стороной ладони, смотрит в глазок и отпирает дверь.

Это Форстенбош, старший стюард, полный флегматичный мужчина с волнистыми светлыми волосами, суетливыми манерами и маленькими глазками за толстыми очками в золотой оправе. Когда трезв, он спокоен, профессионален и педантичен, но когда пьян, становится виртуозным сквернословом.

– Кто-то сбросил бомбу на Гуам? – безо всякой преамбулы выпаливает он.

– Земля сообщает только то, что связь с ним потеряна, – отвечает Уотерс.

– И что конкретно это значит? – спрашивает Форстенбош. – У меня полон салон насмерть перепуганных людей, а мне им нечего сказать.

Бронсон наклоняет голову, ныряя обратно в кресло второго пилота. Уотерс делает вид, что не замечает ее. Он притворяется, будто не видит, как у нее дрожат руки.

– Это значит… – начинает Уотерс, но раздается сигнал тревоги, и включается связь с авиадиспетчером Миннеаполисского центра управления воздушным движением. Голос из Миннесоты звучит гладко, спокойно, невозмутимо, словно речь идет не более чем о прохождении через область повышенного давления. Их специально обучают такой манере.

– Говорит Миннеаполисский центр. Сообщение первоочередной важности для всех воздушных судов, работающих на этой частоте: мы получили распоряжение от стратегического командования США расчистить это воздушное пространство для операции, проводящейся из Элсуэрта. Мы начинаем перенаправлять все рейсы в ближайшие подходящие аэропорты. Повторяю, мы сажаем все пассажирские и прогулочные самолеты, находящиеся в зоне Миннеаполисского центра управления воздушным движением. Пожалуйста, оставайтесь на связи и будьте готовы незамедлительно реагировать на наши распоряжения.

– Элсуэрт? – удивляется Форстенбош. – Что у них там, в аэропорту Элсуэрта?

– Место дислокации двадцать восьмого стратегического бомбардировочного крыла командования ВВС, – отвечает Бронсон, отчаянно запустив пальцы в волосы.

Самолет резко накреняется, и Вероника д’Арси прямо под собой видит в иллюминатор мятое пуховое одеяло облаков. В окна противоположного борта салона врываются слепящие солнечные столбы. Сидящий рядом привлекательный нетрезвый мужчина – его свободно падающие на лоб черные пряди напоминают ей о Кэри Гранте, о Кларке Кенте – инстинктивно сжимает ладонями подлокотники. Интересно, думает она, он страдает аэрофобией или просто пьянчуга? Свой первый скотч он выпил, как только они достигли крейсерской высоты, три часа назад, то есть в самом начале одиннадцатого.

Экраны темнеют, и на них снова появляется предупреждение: «Прослушайте сообщение». Вероника закрывает глаза, сосредоточиваясь, как делает это обычно во время читки новой пьесы, когда другой актер впервые произносит свои реплики.

Капитан Уотерс (голос из динамика):

– Привет, друзья, это снова капитан Уотерс. К сожалению, должен сообщить, что Управление воздушным движением неожиданно перенаправило нас в Фарго, в международный аэропорт Гектор. Нас попросили очистить это воздушное пространство незамедлительно для… (нервное постукивание) …для военных маневров. Очевидно, что ситуация на Гуаме создала сегодня, гм-м, осложнения в небе для всех. Мы рассчитываем приземлиться в Фарго через сорок минут. Буду делать дополнительные сообщения по мере поступления новой информации. (Постукивание.) Приношу свои извинения, друзья. Не на такой день все мы рассчитывали.

Если бы это было кино, голос капитана не звучал бы как голос подростка, переживающего худший период отрочества. На эту роль взяли бы кого-нибудь угрюмого и уверенного в себе. Например, Хью Джекмана. Или какого-нибудь британца – если бы захотели придать персонажу умудренности и оксфордской образованности. Возможно, Дерека Джекоби.

Вероника время от времени играла с Дереком на протяжении почти сорока лет. Он поддерживал ее за кулисами в тот вечер, когда умерла ее мать, ласково говорил с ней, бормотал что-то ободряющее. А сорок минут спустя они оба, одетые римлянами, стояли перед залом, вмещавшим четыреста восемьдесят зрителей. И как же хорош был Дерек в тот вечер! Она тоже играла превосходно, и именно тогда поняла, что может преодолеть на сцене все. Сможет и здесь. Внутренне она уже начала успокаиваться, освобождаться от всех забот, от всех тревог. Она давно научилась чувствовать только то, что разрешала себе чувствовать.

– Я думала, что вы начали пить слишком рано, – говорит она своему соседу, – а оказалось, что это я начинаю слишком поздно. – Она поднимает маленький пластмассовый стаканчик с вином, который ей принесли к обеду, и прежде чем осушить его, произносит: «Чин-чин».

Он улыбается ей очаровательной непринужденной улыбкой.

– Я никогда не был в Фарго, хотя смотрел тот сериал по телевидению. – Он прищуривается. – А вы бывали в Фарго? Сдается мне, что бывали. Вы ведь играли судмедэксперта, а потом Юэн Макгрегор вас задушил.

– Нет, дорогой. Вы говорите о «Заказном убийстве», и это был Джеймс Макэвой.

– Точно. Я же помню, что видел однажды, как вы умираете. Часто вам приходилось умирать?

– О, все время. Я как-то снималась с Ричардом Харрисом, так у него целый день ушел на то, чтобы укокошить меня подсвечником. Пять переустановок декораций, сорок дублей. К концу дня у бедняги не осталось никаких сил.

У ее соседа округляются глаза, и она понимает, что он видел картину и помнит ее в ней. Ей тогда было двадцать два года, и пришлось сниматься обнаженной чуть ли не в каждой сцене – без преувеличения. Дочь Вероники однажды спросила: «Мама, а когда ты вообще поняла, что существует одежда?» И Вероника ей ответила: «Сразу после твоего рождения, милая».