Стивен Кинг – Летать или бояться (страница 36)

Дженни подталкивает Бобби плечом и говорит:

– Или была раньше. Думаю, теперь первенство перешло к движению «Черные жизни важны». – На самом деле она лишь повторяла то, что Бобби говорил друзьям несколько дней назад. Ей это казалось удачным, потому что она знала, как он любит, когда ему пересказывают его собственные сентенции.

– Вау! – восклицает еврей. – Ничего более расистского в жизни не слышал. Если миллионы людей вот-вот умрут, так это потому, что миллионы таких, как вы, вверяют управление страной безграмотным, пышущим ненавистью болванам.

Девушка закрывает глаза и откидывается на спинку кресла.

– Как-как вы отозвались о моей жене? – переспрашивает Бобби, приподняв бровь.

– Бобби, – предостерегает его Дженни. – Все хорошо. Я не обращаю внимания.

– Я не спросил, обращаешь ли ты внимание. Я спросил этого джентльмена, о каких таких людях он тут распространялся.

У еврея щеки покрываются лихорадочными красными пятнами.

– О людях жестоких, самодовольных… и невежественных.

Он отворачивается, дрожа.

Бобби целует жену в висок и расстегивает ремень безопасности.

В течение десяти минут Форстенбош успокаивает пассажиров в салоне эконом-класса, а следующие пять – вытирает пиво с головы Арнольда Фидельмана и помогает ему сменить свитер. Потом предупреждает Фидельмана и Роберта Слейта, что, если еще раз до приземления увидит их покинувшими свои кресла, в аэропорту они оба будут арестованы. Слейт воспринимает это спокойно, застегивает ремень безопасности, кладет руки на колени и безмятежно смотрит вперед. Фидельман, судя по всему, собирается протестовать. Он беспомощно дрожит, сереет лицом и успокаивается только тогда, когда Форстенбош шепчет ему на ухо: как только, мол, самолет сядет, они вместе подадут рапорт и предъявят обвинение этому Слейту в словесном и физическом оскорблении. Фидельман смотрит на него с удивлением и благодарностью: один гей нашел другого в мире, полном Робертов Слейтов.

Старшего стюарда и самого мутит, поэтому он довольно долго остается в туалете, чтобы прийти в себя. В салоне эконом-класса стоит запах рвоты и страха. Дети безутешно плачут. Форстенбош видел двух молящихся женщин.

Он приглаживает волосы, моет руки, делает один за другим несколько глубоких вдохов.

Свою ролевую модель поведения Форстенбош всегда сравнивал с персонажем Энтони Хопкинса из «Остатка дня» – фильма, который он никогда не считал трагедией – скорее, панегириком жизни дисциплинированного служащего. Иногда Форстенбош жалеет, что не родился британцем. Он сразу узнал Веронику д’Арси в бизнес-салоне, но профессионализм предписывает ему не обнаруживать в какой бы то ни было явной форме узнавание знаменитостей.

Приведя себя в порядок, он выходит из туалета и направляется в кабину пилотов сообщить капитану Уотерсу, что им по приземлении потребуется представитель службы безопасности аэропорта. Он задерживается в салоне бизнес-класса, чтобы позаботиться о женщине, которая учащенно дышит. Когда Форстенбош берет ее за руку, ему вспоминается, как он в последний раз держал за руку свою бабушку: она лежала в гробу, и пальцы у нее были такими же холодными и безжизненными. Негодование обуревает его, когда он вспоминает о том, как близко к самолету просвистели бомбардировщики – эти идиотские сосиски. Отсутствие элементарного человеческого уважения раздражает его. Он учит женщину глубоко дышать, заверяет, что скоро они уже будут на земле.

Кабина пилотов наполнена солнечным светом и покоем. Он не удивлен. В работе пилота все строится так, чтобы сделать даже кризисную ситуацию – а у них сейчас именно кризисная ситуация, хоть и такая, какой они никогда не отрабатывали на пилотажных тренажерах, – рутинной процедурой, определяемой ведомостями технического контроля и последовательностью предписываемых действий.

Командир корабля поглядывает на девушку, которая прихватила в самолет коричневую коробку с обедом. Когда ее левый рукав приподнимается, Форстенбош замечает татуировку над запястьем: белый лев. Глядя на нее, он представляет себе ее прошлое: стоянка жилых автоприцепов, брат, подсевший на наркотики, разведенные родители, первое место работы в «Уолмарте», отчаянный побег в армию. Она ему безмерно нравится – как же иначе? Его собственное детство было таким же, только вместо армии он сбежал в Нью-Йорк, чтобы свободно жить геем. В прошлый раз, впуская его в кабину, она старалась скрыть слезы, и от этого у него сжалось сердце: ничто не причиняет ему бо́льших страданий, чем чужие страдания.

– Ну, что происходит? – интересуется Форстенбош.

– Приземление в десять, – отвечает Бронсон.

– Может быть, – уточняет Уотерс. – В воздухе перед нами очередь на посадку, с дюжину самолетов.

– Какие-нибудь сведения с другого конца земли? – желает знать Форстенбош.

Сначала ему никто не отвечает. Потом Уотерс произносит натянутым тревожным голосом:

– Геологическая служба США зарегистрировала на Гуаме сейсмическую активность силой в шесть и три десятых балла по шкале Рихтера.

– Это соответствует двумстам пятидесяти килотоннам, – добавляет Бронсон.

– Боеголовка, – не столько спрашивает, сколько констатирует Форстенбош.

– В Пхеньяне тоже что-то случилось, – говорит Бронсон. – За час до вспышки на Гуаме государственное телевидение переключилось на демонстрацию испытательной таблицы. Есть информация, что целая группа высокопоставленных лиц была убита, один за другим. Так что речь может идти либо о государственном перевороте, либо о том, что мы попытались свалить руководство выборочными убийствами, а им это не очень понравилось.

– Чем мы можем вам помочь, Форстенбош? – спрашивает Уотерс.

– В салоне произошла драка. Один пассажир вылил пиво на голову другому…

– Черт, этого только не хватало, – вырывается у капитана.

– …я их предупредил, но нам может понадобиться представитель полиции Фарго в момент приземления. Думаю, пострадавший собирается выдвинуть обвинения.

– Я сообщу в Фарго, но не обещаю. У меня такое ощущение, что там, в аэропорту, сейчас сумасшедший дом. У службы безопасности дел невпроворот.

– Еще у одной женщины из бизнес-класса паническая атака. Она старается не испугать свою дочку, но у нее трудности с дыханием. Я заставил ее надувать гигиенический пакет. Лучше, чтобы на земле ее встречала «Скорая» с кислородным баллоном.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Назревает еще с десяток мини-кризисов, но моя команда держит их под контролем. И еще одно. Не хочет ли кто-нибудь из вас в нарушение всех правил стакан пива или вина?

Оба пилота поворачивают к нему головы. Бронсон усмехается.

– Форстенбош, я хочу от вас ребенка, – говорит она. – У нас получился бы очаровательный младенец.

– Я тоже, – подхватывает Уотерс.

– Это означает – да?

Уотерс и Бронсон переглядываются.

– Лучше не надо, – решает Бронсон, и Уотерс согласно кивает.

Потом капитан добавляет:

– Но, как только мы приземлимся, я хочу, чтобы вы нашли «Дос экис»[65] – самое холодное.

– Знаете, что я больше всего люблю в полетах? – говорит Бронсон. – То, что на этой высоте всегда солнечный день. Кажется невозможным, чтобы в такой солнечный день случилось нечто столь ужасное.

Они любуются облачным пейзажем, когда белый пушистый пол под ними пронзается в сотне точек. Сотня столбов белого дыма вздымается вверх вокруг них. Это похоже на волшебный фокус: словно в облаках прятались сжатые стержни, которые в один миг распрямились. Спустя мгновение они ощущают удар громоподобной звуковой волны и последующую турбулентность, самолет взбрыкивает, подскакивает вверх и начинает крениться. Дюжина красных индикаторов лихорадочно мигает на приборной доске, включается пронзительный сигнал тревоги. Форстенбош видит все это в ту самую секунду, когда его отрывает от пола. Он пари́т, как парашют в форме шелкового человека, надутого воздухом, ударяется головой о стенку и падает так тяжело и стремительно, будто в полу кабины вдруг открылся люк и он провалился в небесную бездну под ним.

– Мама! – кричит Дженис. – Мама, посмотри! Что это?

То, что происходит в небе, не так страшно, как то, что творится в салоне. Кто-то пронзительно кричит, сверкающая серебряная игла звука прошивает насквозь голову Дженис. Взрослые стонут так, что это наводит девочку на мысль о привидениях.

Их самолет наклоняется влево, затем вдруг резко переваливается вправо. Он проплывает через лабиринт гигантских колонн, словно через аркаду какого-то немыслимо огромного собора. Дженис приходилось писать по буквам слово «аркада» на Инглвудской региональной олимпиаде.

Ее мать, Милли, не отвечает. Она размеренно втягивает воздух носом и выдыхает ртом в белый гигиенический пакет. Милли никогда прежде не летала, никогда не покидала пределов Калифорнии. Как и Дженис, но, в отличие от матери, девочка с нетерпением ждала и того и другого. Дженис всегда мечтала подняться в воздух на большом самолете, ей бы хотелось также когда-нибудь погрузиться под воду на субмарине, и еще она решила совершить прогулку на каяке со стеклянным дном.

Симфония отчаяния и ужаса постепенно переходит к мягкому диминуэндо (Дженис писала слово «диминуэндо» в первом туре финала штата и была та-а-ак близка к тому, чтобы пройти во второй и избежать унизительного поражения). Дженис наклоняется к приятному молодому мужчине, который весь полет пьет чай со льдом.