Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 41)

– Ты хочешь сейчас поплыть на остров?

Да, ну конечно, да. Я так думаю, но пока ничего не говорю. Волны подкатывают их лодку ко мне, потом обратно, рыбы в ней нет. Кажется, что настоящее, прошлое и ближайшее будущее вдруг каким-то непостижимым образом сошлись в одной точке. Я знаю, что моя борьба закончена. Эти рыбаки по счастливой случайности распахнули дверь к моей свободе. Они предлагают величайший из всех даров – жизнь. Мне кажется, что я бился над невероятно сложным пазлом, и после долгих поисков на ощупь ключевого кусочка он сам попался мне в пальцы. Впервые за два с половиной месяца мои чувства, тело и разум собрались воедино.

Фрегаты парят высоко над головой, привлеченные моими дорадами и летучими рыбами, которыми они кормятся. Рыбаки увидели птиц, поняли, что здесь есть рыба, и приплыли, чтобы поймать ее. Они нашли здесь меня, но не меня вместо своей рыбы, а меня вместе с ней. Дорады. Они поддерживали силы во мне и были моими друзьями. Они также почти убили меня, а теперь они – мое спасение. Я доставлен в руки рыбаков, своих морских братьев. Они зависят от рыбы так же, как зависел от нее я. Их крючки, стрелы и дубинки похожи на мои. Их одежда очень проста. Возможно, они живут очень бедно. Пазл почти сложился. Настало время поставить на место последний фрагмент.

– Нет, со мной все в порядке. У меня много воды. Я могу подождать. Вы рыбачьте. Рыбачьте! – Я кричу, словно делаю какое-то открытие. – Много рыбы, большая рыба, лучшая рыба в море!

Они переглядываются, переговариваются. Я убеждаю их:

– Здесь много рыбы. Вы должны порыбачить!

Один склоняется над мотором и дергает за шнур. Лодка прыгает вперед. Они насаживают на 15-сантиметровые крючки серебристых рыбок, похожих на летучих, но без больших крыльев. Они бросают за борт несколько лесок, и через мгновение, после непонятных креольских возгласов и взмахов руками, мотор замолкает. Один из рыбаков делает подсечку, и в воздух взлетает огромная дорада. Она описывает широкую дугу и с глухим стуком приземляется на дно лодки. Рыбаки вновь заводят мотор – и, не проехав и двухсот метров, останавливаются, поднимая на борт двух еще более жирных рыбин. Теперь их вопли не смолкают. Неразборчивый креольский становится еще более спутанным и быстрым. Такое впечатление, что из-за переизбытка энергии во время исступленной рыбалки у них внутри что-то замкнуло. Они снова и снова заводят мотор, лодка снова и снова прыгает вперед. Они лихорадочно насаживают наживку, забрасывают крючки, ждут, пока леска дернется, и останавливаются. Кормовая волна поднимается, поднимает и похлопывает корму. Из моря вытягивают все новых и новых рыб.

Я спокойно открываю жестянки с водой. Почти два с половиной литра припрятанного богатства льются в мою глотку. Я смотрю на мирно снующих подо мной дорад. Да, здесь мы с вами расстаемся, друзья. Надеюсь, вы не думаете, что я вас предал. Вы же не имеете ничего против того, чтобы насытить этих бедных людей. Они же больше никогда не увидят такого улова. Какой вы знаете секрет, о котором я не могу даже догадываться?

Интересно, почему я догадался уложить ружье для подводной охоты в сумку с аварийным снаряжением? И почему «Соло» оставался на плаву ровно столько, чтобы я успел забрать свое снаряжение? Почему, когда у меня были проблемы с охотой, дорады подплывали ближе? Почему они все больше облегчали мне рыбалку, когда я и мое оружие становились все более изломанными и слабыми, а потом начали подставлять свои бока прямо под мой удар? Почему они дали именно то количество пищи, которого было достаточно, чтобы продержаться восемнадцать сотен морских миль? Я понимаю, что это всего лишь рыба, а я всего лишь человек. Мы делаем то, что должны, и только то, что позволяет нам сделать в этой жизни природа. Хотя иногда нити жизни переплетаются в необычайно фантастический узор. Мне нужно было чудо, и рыбы дали его. И не только его: они показали мне, что чудеса плавают, летают и ходят, падают вниз дождем и перекатываются вокруг меня волнами. Я смотрю на изумительную арену жизни. Кажется, что дорады сами прыгают в руки рыбаков. Я никогда не чувствовал себя таким смиренным, таким умиротворенным, свободным и спокойным.

Крошечными буквами на корме лодки написано ее имя, «Клеманс». Она с ревом мчится в одну сторону, потом в другую, описывая круги вокруг «Резинового утенка-III». Рыбаки каждую минуту достают из воды рыбу. Они очень часто проплывают мимо, чтобы посмотреть, все ли со мной в порядке. Я машу им рукой. Они подходят совсем близко, и один из них, пока «Клеманс» скользит неподалеку, протягивает сверток из коричневой бумаги. Я разворачиваю подарок и обнаруживаю ценную награду: кучу намертво слипшихся из-за коричневого сахара кусочков кокоса, увенчанную кусочком красного сахара. Красного! Даже самые простые цвета приобретают чудесное значение.

– Coco sucŕ, – кричит мне один из рыбаков, когда они вновь с ревом уносятся, чтобы продолжить охоту.

Кажется, все мое лицо расплывается в улыбке (господи, как это странно – улыбаться). Сахар и фрукты одновременно. Я отрываю кусочек кокоса и кладу его на язык. Я аккуратно отделяю кусочки от coco sucŕ, как скульптор, работающий над гранитной глыбой, но я съедаю все, до последней крошки.

Постепенно дорад становится меньше. Рыбаки замедляются. Время от времени ко мне подплывает «собачка», словно для того, чтобы попрощаться, прежде чем кинуться на крючок. Солнце поднимается все выше, и я очень изможден. Хватит рыбачить. Поплыли отсюда. Через полчаса я свешиваюсь с носа, стараясь сохранять прохладу и сознание. Бойня наконец завершилась. Пришло время закончиться и моему плаванию.

Жизнь

Рыбаки останавливаются прямо перед «Утенком». Я кидаю им сумку со снаряжением. Потом они подхватывают меня руками, и я перелезаю к ним в лодку. Устраиваюсь на дне и сижу среди дюжин дорад и нескольких макрелей и барракуд. Узнаю своих «собачек». Вот та, которую я вытащил из моря («Доигрались, глупые рыбы?!») просто для того, чтобы отпугнуть. Вот та, которая перекусила рыболовную лесу перед проволокой. А вот симпатичная самка, которая скромно терлась о плот, всегда чуть правее того места, куда я целил. Но изумрудных старых рыб нигде нет.

Поднимаюсь и пытаюсь устроиться на жесткой деревянной банке, перекашиваюсь на одну сторону, пока не нахожу на заднице кусочек плоти, чтобы устроить на ней тазовые кости. Ребята затаскивают плот на нос лодки, кладут руль на борт и заводят двигатель. Когда мы трогаемся, я чуть не заваливаюсь на спину. «Утенок» срывается с носа. Рыбаки останавливают «Клеманс», и я показываю им, где находятся затычки «Утенка», которые надо вынуть. Из открытого клапана на нижний надувной круг выливается несколько литров воды, а «Утенок» распластывается на носу, как огромная черная амеба. Без сомнения, он тоже заслуживает отдых.

Мы снова трогаемся в островном стиле, с работающим на полную мощность «Эвинрудом» в сорок пять лошадиных сил. Стремительное движение вперед кажется таким странным. Накатывают волны, и мы зарываемся в них, разрезая плотную воду и отбрасывая ее по обоим бортам лодки. Мы держим путь из Атлантики в Карибское море. Лодка кренится, волны разбиваются всего в нескольких десятках сантиметров от планшира. Я надеюсь, эти парни знают что делают.

«Клеманс» примитивна. Аварийный парус – кусок ткани, обернутый вокруг мачты, сделанной из ствола молодого дерева с ободранной корой. Стальной клинок, рукоять которого обернута тканью и обмотана клейкой лентой, засунут между обшивкой и каркасом лодки. Запасной топливный бак – пластиковая бутыль объемом около шестидесяти литров. Когда бензин заканчивается, крышку бутыли открывают при помощи куска ржавого железного прута. Капитан, Жюль Паке, засовывает в рот трубку и подсасывает горючее из запасного бака. Потом он вытаскивает ее изо рта и запихивает в топливный бак мотора, сплевывая за борт полный рот бензина. Мы снова мчимся вперед, но через несколько минут мотор перестает работать. Капитан Жюль снимает крышку с «Эвинруда» и начинает копаться в нем.

Брат Жюля, Жан-Луи, сидит рядом со мной. У братьев острые носы и веселые глаза. Они похожи на египтян. У Жана-Луи короткие волосы, а густой куст на голове Жюля окружает его голову, как нимб. Широкая улыбка Жана-Луи делится на две части из-за маленькой черной пещеры на месте передних зубов. Кажется, сам я никогда не перестану улыбаться.

За мной сидит Паулинус Уильямс. Его большие округлые мускулы словно отлиты из полированного железа. Кожа такая черная, что в тени сложно разглядеть черты лица. Зубы его сверкают, когда он говорит со мной по-английски, в то время как другие разговаривают о моторе на сбивчивом креольском. Паулинус подбадривает меня: «Здесь недалеко, может быть, час».

«Клеманс» снова начинает прыгать по волнам. Я спрашиваю Паулинуса, как называется гористый остров, расположенный по носу, за плоским островом.

– Остров там – Гваделупа. А этот – Мари-Галант. Его назвали в честь корабля Колумба.

Так что я нашел местечко получше Гваделупы. Я высадился на крошечный остров, самый восточный в цепи. Вряд ли он достаточно большой, чтобы его нанесли на карту.

Паулинус перекрикивает рев мотора: «Тебе очень повезло. Мы не рыбачим к востоку от Мари-Галант. Только сегодня. Мы поворачиваем и видим птиц вдали. Они залетают в море очень далеко. Мы не рыбачим так далеко. Но сегодня мы решили поплыть туда. Подходим ближе и видим что-то. Мы думали, что это может быть бочкой. Мы подходим, думаем, может быть, там плавают дорады. Когда мы подплываем, видим, что это не бочка. Это ты».