Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 37)
Велик соблазн пустить все на самотек, расслабиться – и умереть, превратиться в иные частицы Вселенной, отдаться на съеденье рыбам, самому стать рыбой. Из воды выпрыгивает дорада, я касаюсь легко ударившего по мне хвоста. Маленький шалун тут же возвращается. Нет, я не могу смириться и пустить все на самотек. Я человек, мое место среди людей. Сдаться дорадам или морю – это слишком просто, и я этого не сделаю.
Я измеряю свою широту при помощи сделанного мною секстанта. Около восемнадцати градусов. Насколько это точно? Теперь я уверен, что ни за что не смогу продержаться еще двадцать дней.
Если я нахожусь слишком далеко к северу, то со мной покончено. Если бы я мог управлять ветром, то я бы заставил его гнать меня на юг.
Утром дорады уходят, зато появляется несколько спинорогов. Они выглядят по-новому, почти черные, с яркими синими пятнами, сморщенными ртами и плавниками, похожими на шифоновые воротники, развевающиеся на ветру. Они нарядны, как восходящие кинозвезды. Я называю их маленькими кокетками.
Под плотом появляются две длинные рыбы-торпеды. Они двигаются даже быстрее, чем старые добрые голубые дорады, хотя они, должно быть, являются разновидностью дорад. Рыбы-торпеды меньше, чем голубые дорады, их длина от восьмидесяти сантиметров до метра, а кожа покрыта зелеными и коричневыми разводами, словно армейский камуфляж. Одна из них выглядит серьезно раненной: голая розовая кожа видна там, где камуфляж содран широкими полосами. Я думаю, что она больна каким-то рыбьим псориазом.
Перед плотом мелькают крошечные черные рыбки, длиной примерно по два-пять сантиметров. Они резко выделяются в синих, как топаз, водах Атлантического океана. Их тела виляют, словно сделанные из мягкой резины. «Утенок» медленно продвигается вперед и создает мелкую рябь, которую в шутку можно назвать носовой волной. В точности как дельфины, которые катаются на продольных волнах, создаваемых носом судна, пробивающего свой путь в открытом море, эти крошечные черные рыбки выпрыгивают сразу перед кильватерной волной «Утенка». Я пытаюсь поймать их кофейной банкой, но они слишком быстры.
Со времени продолжительной борьбы за починку нижнего надувного круга «Утенка» я чувствовал себя как выжатый лимон, но этим вечером испытываю небольшой прилив сил. Впервые за неделю я возвращаюсь к йоге. Первым делом раскладываю подушку и расстилаю спальный мешок, чтобы смягчить удары дорад. Геморрой опять раздулся, а мой отощавший зад является плохой защитой. Я сажусь, сгибаю одну тощую ногу, пока моя пятка не упирается в промежность, а потом касаюсь головой колена другой тощей вытянутой ноги, при этом обхватывая ступню этой ноги обеими руками. Выполняю повороты тела, повиснув на леере. Затем ложусь на живот и поднимаю голову, словно отжимаясь, но ноги и бедра при этом остаются на полу, а спина выгибается колесом. Тянусь вперед, ложусь на спину, поднимаю ноги вверх и кладу их за голову, тяну их назад до тех пор, пока ступни не касаются днища за мной. Мое тело вертится, словно бурые водоросли, колышущиеся в течении. К морской качке привыкли не только ноги, но и руки, спина и, может быть, даже мозги.
Что-то сильно ударяет меня по голове. Двигаю туда-сюда челюстью, проверяя, нет ли вывиха. Эти новые дорады в камуфляже очень сильные и агрессивные. Они атакуют плот целый день, таранят его своими круглыми головами, шлепают тяжелыми хвостами и уносятся на невероятной скорости. Я прыгаю ко входу и хватаю ружье для подводной охоты, но каждый раз оказывается, что они сбежали. Иногда я замечаю их хвосты, когда они проносятся далеко от меня. Иногда вижу, как они мчатся мимо, как стая теней в глубине. Они никогда не двигаются столь спокойно, как большие голубые дорады. Они всегда куда-то несутся, как будто скорость одурманивает их.
Солнце садится. Я снова слышу визг и замечаю нескольких больших дельфинов Бурмейстера, целенаправленно двигающихся на запад. Они не приближаются, но меня трогает та грациозная легкость, с которой они скользят по валам Атлантического океана.
Фрегаты, сейчас их три, все еще замерли в характерной для них позе, катаясь на невидимых волнах в небесах, высоко над водой. Меня впечатляет, что их тонкие длинные крылья способны вынести океанскую мощь. Я часто вижу их над собой, когда только начинает светать или же они летят с запада вскоре после восхода солнца. Появляется еще одна белоснежная крачка. Невозможно поверить, что каждый год эта крошечная птица совершает перелет на одиннадцать тысяч миль.
Большая серая птица мечется из стороны в сторону. Она появляется с той стороны, куда плывут облака, и медленно приближается. В полете она напоминает ворону. Я говорю себе, что, должно быть, она летит с суши. Но еще важнее, что это – летающий кусок еды. Она приближается. Я прячусь за тентом. Я не вижу ее, но слышу, как она бьет крыльями у входа в мою пещеру, словно раздумывая, стоит ли войти. Она улетает. Я жду. На тент падает тень, она растет, затем верхушка тента немного провисает под небольшим весом.
Я осторожно наклоняюсь вперед и вижу сидящую птицу, она смотрит назад, ветер перебирает ее перья. Я хватаю. Крылья птицы мгновенно расправляются. Мои пальцы сжимают ее тонкие ноги. Она пронзительно кричит и хлопает крыльями, чтобы взлететь, крутит головой и бешено бьет клювом мой кулак. Второй рукой хватаю ее за спину, тяну, чтобы оторвать когти от тента, тащу в свое логово. Быстрым движением сворачиваю птице голову. Она молча щелкает клювом.
Ее красивое оперение так безупречно, оно выглядит столь нетронутым, что я чувствую себя святотатцем, прикасаясь к нему. Я не знаю, к какому виду принадлежит эта птица. У нее перепончатые лапы, длинный тонкий клюв и заостренные крылья около метра в размахе. Все тело темной окраски, за исключением круглой светло-серой шапочки на макушке. Кожа очень прочная, перья крепко сидят в ней. Робертсон говорит, что птицу проще освежевать, чем ощипывать, так что я отрезаю крылья и голову и снимаю с нее кожу. Большая часть из того, что можно съесть, – грудка, но и здесь есть почти нечего. По плотности мясо отличается от рыбы, а на вкус почти такое же. Как только добыча разделана на внутренние органы, кости и мясо, морские рыбы, небесные птицы и, как я предполагаю, сухопутные млекопитающие становятся очень похожими. В желудке птицы нахожу пять серебристых сардин. Неужели она поймала их рядом с сушей? В крыльях нет почти ничего, кроме костей и перьев. Они очень красивы. Я не хочу выкидывать их за борт, поэтому подвешиваю по центру камеры-арки.
К вечеру скопом возвращаются большие голубые дорады, как всегда, под предводительством изумрудных старейшин. В шестьдесят пятую ночь у меня почетный эскорт примерно из пятидесяти рыб. Одна из дорад в коричнево-зеленом камуфляже наносит серию ударов, как кувалда. Кровь вскипает: на мгновение я решил, что на меня напала акула. Я называю более мелких, коричнево-зеленых дорад тиграми. Один из самых крупных самцов голубых дорад, видимо, и в самом деле вообразив себя тигром, часто ударяет по периметру плота, заставляя его вздрагивать, взбивая воду в пену, толкая «Утенка» то в одну, то в другую сторону. Мне нет дела до этого, утром меня ждет самый легкий за все это время улов.
Всего за десять минут и спустя два удара заполучаю на борт прекрасную самку.
Ближе к ночи поднимаются волны. Они разбиваются о корму «Утенка», и каждая бьющая по плоту волна эхом отзывается в надувных кругах, звучит как выстрел из дробовика прямо над ухом. Ветер подхватывает водосборную накидку, швыряет ее вверх и вниз, разрывает «петли для пуговиц» и пытается унести ее. В течение ночи погода ухудшается. Водяные кулаки лупят по «Утенку» спереди и сзади. Я устраиваюсь поперек плота и съеживаюсь, стараясь держаться как можно ближе к носу, чтобы оставаться сухим, но также следя за тем, чтобы корма устойчиво стояла на воде. Задняя часть тента почти превратилась в бесформенную тряпку. На нее обрушиваются волны, вода протекает, заливает мне лицо, жжет глаза и проникает в спальный мешок. Я постоянно вытираю воду с днища и с тента, но все тут же промокает снова.
Сегодня 12 апреля, годовщина моей свадьбы. Это было давным-давно. Для Фриши жизнь в качестве моей жены была непростой. Я тогда занимался логистикой, ходил в океанские рейсы, оставлял ее одну. Иногда мы месяцами не видели друг друга. Несмотря на мои заверения, она считала все это очень опасным делом. Незадолго до того, как я отправился из США на «Соло», она сказала, что ей кажется, что мне рано или поздно суждено найти смерть в море, но не во время этого путешествия. А что она думает об этом теперь? Интересно, была ли она права? Чем она сейчас занимается? Должно быть, уверена, что я мертв. Наверное, изучает зарождение жизни из почвы. Возможно, однажды, спустя много времени после того, как я утону и стану кормом для морских обитателей, какой-нибудь рыбак выловит рыбу, которая попадет к ней на стол. Голову, хвост и кости она выкинет в компостную кучу, перемешает с землей, и появятся зеленые ростки. В природе все идет в дело…