Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 36)
Но я ничего об этом не знаю. Я вижу все тот же пустой горизонт, что и последние два месяца. Мои конечности и веки тяжелеют от утомления. Даже в прохладное время дня, когда я должен заставить себя двигаться по той или иной причине, экипаж в моей голове начинает вести ожесточенные споры. Все на плоту пропиталось солью, вытягивающей влагу прямо из воздуха, даже если погода сравнительно хорошая. Этот соляной раствор проникает в каждую рану. Только в полдень все по-настоящему высыхает, потом соль кристаллизуется, и крупинки сдирают корки с моих ссадин. Единственная поза, не вызывающая мучений, – на коленях.
Потом, когда солнце поднимается высоко над головой, я падаю без сил из-за сильной жары. Было бы так легко просто закрыть глаза и пустить все на самотек, так легко… Прекрати! Я приказываю своему никуда не годному экипажу работать. Работай, или твою шкуру повесят птицам на съедение. Работай, ты же еще ничего не видел в этой жизни!
Используя то, что осталось от прочного стального лезвия, я укрепил хилый столовый нож на своей остроге. Сдвигаю острие чуть дальше назад по рукоятке, чтобы оно было крепче, но поломанное острие кажется слишком слабым, чтобы выдержать большую нагрузку. Сначала я попробую нанести несильный удар. Бью гарпуном спинорога. Я не могу пробить его насквозь наконечником, но все же умудряюсь втащить бедную рыбу на борт.
Теперь я уже близко. Я чувствую это. Я понимаю, как должен был чувствовать себя Колумб, пытаясь в течение каждого бесконечного дня сдерживать экипаж на пути в небытие, хотя он знал, что земля находится сразу за горизонтом, всегда сразу за горизонтом. Грудки летающих над головой птиц тускловато-белые, а не красные, но все-таки это, должно быть, фрегаты. К ним присоединилась еще пара. Рядом носятся две крачки. Похожая на чайку коричневая птица чертит зигзаги над водой.
У меня появляется мучительное чувство, что я на плоту не один. Когда я начинаю клевать носом, мой «сопровождающий» убеждает меня, что он будет стоять на вахте или выполнять нужную работу. Иногда я вспоминаю наши разговоры, его убеждения и советы. Я знаю, что этого не может быть, но ощущение не исчезает. Степень утомления становится опасной. Мой невидимый спутник заверяет меня, что я смогу продержаться до 20 апреля.
Свежей еды не осталось. Океан слишком неспокойный, чтобы можно было хорошо прицелиться. Твердые куски рыбы, вымоченные в течение нескольких часов, становятся достаточно мягкими, чтобы их можно было жевать, и достаточно солеными, чтобы приобрести хоть какой-то вкус. Как только небо начинает светлеть, еще до рассвета, я стою, держа кусок сухой рыбы во рту и ружье для подводной охоты в руке. Целюсь, удар, плеск. Целюсь, удар, плеск. Я слишком медлителен и слишком слаб. После нескольких часов изнурительного терпения я пробиваю дырки в пяти рыбах. Солнце поднимается. Руки такие вялые, словно они расплавились. Падаю на мокрое днище плота. Неудача. Пробую вечером. Неудача. Пробую утром. Неудача.
При такой температуре воздуха без воды можно прожить всего три дня. Хватит ли у меня сил на десять дней? Я пытаюсь следить за опреснителем. Какая-то рыба прокусила водосборник, и пресная вода вылилась в море. Сижу в полнейшем шоке, ничего не делая.
Несколько дней Атлантический океан был чист и бесплоден, зато теперь я вижу огромную группу саргассовых водорослей, плывущую по волнам. Когда она подплывает ближе, я руками подгребаю к ней и вытягиваю ее на кожух «Утенка». В ней – ползающие существа и запутанная леска. Впереди появляется еще одна куча водорослей. Я бросаю первую на корму «Утенка» и хватаю вторую, потом третью и четвертую. В океане появляется много водорослей. Я торопливо роюсь в слоях растительности, находя множество еды: извивающиеся креветки, бьющиеся рыбки и щелкающие клешнями крабы. Я бросаю саргассовые водоросли на корму плота, чтобы заняться ими позже, и хватаю следующий куст. Впереди, на горизонте, появляется какая-то черная корка.
Мы дрейфуем через полосу спутанных водорослей, громоздящихся кучами, как осенние листья. В саргассах запутался мусор. В течение шестидесяти дней океан был первозданно чистым, это был мир, не тронутый человеком. О том, что земля все же населена людьми, свидетельствовали лишь проходящие мимо суда и одинокий кусок пенополистирола.
И вдруг вокруг меня появилось множество следов их жизнедеятельности – нашей жизнедеятельности, вынужден напомнить я себе. Старые бутылки, корзины, густые нефтяные пятна, битые лампочки, фляги, рыболовные сети, веревки, ящики, поплавки, пенопласт и выцветшие лоскутки. Мусорный хайвей тянется с юга на север, насколько мне хватает зрения. «Утенок» часами преодолевает один мусорный переулок за другим. Ширина этой дороги – несколько миль.
Спинороги сошли с ума и мечутся, выщипывая различных съедобных существ, застрявших в мусоре. Это может показаться странным, но я чувствую себя ожившим, спокойным и беззаботным. Морские обитатели на помойке процветают. Здесь резвятся стада крабиков и рачков. Природные «ясли» находятся в самых невероятных местах. Для нас гниение – смерть, а для природы – новое начало.
Набиваю свой рот крабами и креветками, пойманными на этой морской помойке. Пусть это звучит как нонсенс, но вся эта грязь – несомненное свидетельство моего спасения. Я нахожусь на мусорной дороге из желтого кирпича, ведущей в Изумрудный город, и на следующей остановке я найду еду, кров и одежду. Новые виды птиц и рыб, увиденных мною, показывают, как далеко я продвинулся вперед. И этот Великий мусорный путь – важная граница, придорожный щит, иллюстрирующий значительный подъем глубинных вод или изменения течения.
В то время как мы с «Утенком» продолжаем дрейфовать сквозь мусор, наступает ночь. А наутро вода искрится чистотой и приобретает невероятный светлый оттенок синего. Уверен, что достиг более мелких вод континентального шельфа. Скоро решится моя судьба.
«Летучий голландец»
И снова море катит свои полутора- и двухметровые валы на запад. Ветер дует с постоянной скоростью двадцать-двадцать пять узлов, он сильный, но не опасный. «Резиновый утенок-III» поднимается на каждой большой волне и снова мягко падает. Я стою, пошатываясь, моя голова кишит образами еды и затоплена мечтами о питье. Это все, о чем я могу думать: об этом и катящихся волнах, разбивающихся вокруг меня. Я разделил линию горизонта на шесть частей. Я внимательно изучаю один сегмент, изо всех сил пытаясь сохранить равновесие. Затем осторожно поворачиваюсь, привыкаю к новому месту и рассматриваю следующую часть. Когда штормит, мне часто приходится ждать, пока плот поднимется на большой гребень, чтобы можно было смотреть вдаль, но при нынешних погодных условиях сгодится вершина почти любой волны. Видно судно, в пяти-восьми милях от меня. Оно направляется на северо-запад, может быть, подойдет немного ближе. Я дожидаюсь нужного момента и нажимаю на курок. Моя последняя парашютная сигнальная ракета вылетает, с шипением взмывает в небо и взрывается. Она не такая яркая, как была бы ночью, и больше похожа на звезду, выглядывающую с пасмурного неба. Судно номер семь тихонько удаляется прочь. Остались лишь три сигнальные ракеты, и все ручные. Теперь судну придется практически столкнуться со мной, чтобы меня заметить. Моя единственная надежда – добраться до островов.
Немного поразмыслив, иду на риск окончательно сломать свое ружье для подводной охоты – и протыкаю еще одну дораду. На автомате режу, кромсаю толстые куски на небольшие ломти, продырявливаю и развешиваю на просушку. Теперь это кажется варварством. Я не хочу больше убивать. Пожалуйста! Я хочу сойти на сушу. Интересно, как будут чувствовать себя мои рыбки, когда я уйду? А как я буду чувствовать себя без них?
Теперь, когда у меня есть свежая рыба, пару дней мне не придется слишком много трудиться. Это небольшая передышка, хотя я знаю, что не смогу отдохнуть по-настоящему, пока мое плавание не завершится. Сейчас почти невозможно поверить, как много свободного времени у меня было в старые добрые дни, пока мое снаряжение не стало регулярно ломаться, а сам я не был таким голодным. Теперь каждая манипуляция требует все больше и больше времени. Я постоянно думаю, сколько еще может выдержать тело. Я вовсе не думаю о самоубийстве – только не сейчас, после всего, через что я прошел, – но я понимаю, почему другие могут считать это разумным выходом в таких обстоятельствах. Но для меня всегда легче бороться. Я подбадриваю себя, говоря, что мой ад мог бы быть еще хуже и что он может стать хуже, а я должен быть к этому готовым. Без сомнения, мое физическое состояние ухудшится, но я смогу с этим справиться. По сравнению с тем, что пережили другие, мне невероятно повезло. Я повторяю это снова и снова, немного приободряюсь, но все тело словно охвачено пламенем. Огонь от ран на спине, ягодицах и ногах поднимается выше, и языки пламени вспыхивают в черепе. В один миг сила моего духа превращается в кучку пепла, и на глазах появляются слезы. Их совершенно недостаточно для того, чтобы хотя бы слегка притушить большой пожар.
Встаю на колени перед входом, чтобы дать ранам возможность отдохнуть от просоленных подушек. Но солнце бьет меня по голове, как молотом, и я падаю на нос плота. Дорады, привлеченные моими выступающими коленями, целый день вьются вокруг «Утенка». Они же знают, что я сейчас не охочусь. Спинорогам, кажется, тоже известно, когда я держу гарпун в руках. Я опускаю руку в прохладную воду, прозрачную, как стекло. Дорады выскальзывают из-под днища прямо передо мной. Наши глаза разделяет не более полуметра. Я протягиваю к ним руку. Я никогда не видел, чтобы они касались друг друга, хотя, предполагаю, иногда они это делают, однако сейчас они позволяют мне прикасаться к своим телам. Когда мои пальцы дотрагиваются до них, дорады расплываются, словно в раздражении, но снова и снова возвращаются. Они словно выдрессировали меня.