Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 23)
Пережевывая кусок рыбы, терпеливо жду, пока утихнет буря. Шкура дорады слишком прочная, чтобы ее откусить, так что приходится зубами обдирать с нее мясо. Я чувствую во рту нечто твердое, жесткое, похожее на осколок кости. Я выуживаю изо рта этот предмет и вижу, что это кусок пластмассы. Отлетела частичка пломбы, стоящей на одном из передних зубов. В юности у меня несколько раз вылетали пломбы, и я очень хорошо помню, какая жуткая боль отдается в голове от обнаженного нерва. Я чувствую, что часть пломбы до сих пор прикрывает нерв, но она шатается и долго не продержится.
Сквозь тент постоянно просачивается вода. 8 марта «Утенка» вновь заливает волна. Я вычерпываю воду литрами и начинаю выжимать тяжелый ком, который считается спальным мешком. Пломба выпала окончательно, но, как ни странно, зуб совсем не болит. Должно быть, нерв умер. Хвала небесам за это маленькое чудо. Я не спал два дня. Моя кожа побелела и совершенно сморщилась. Волосы мокрые и спутанные. Ко мне прилипла рыбья чешуя, похожая на блестки лака для ногтей. Прибавить сюда щербатый рот… да, я наверняка выгляжу настоящим пугалом. Впрочем, мы, путешественники на плотах, не можем все время быть очаровашками.
Два часа спустя «Утенка» снова захлестывает. Я сижу среди плавающего беспорядка, изнуренный, сдавшийся, и больше не могу сохранять спокойствие. В гневе бью кулаками и кричу: «Проклятый сукин сын океан!» Пять минут я не делаю ничего, только проклинаю ветер и волны. Я теряю самообладание и всхлипываю: «Почему я? Почему это должен быть я? Я просто хочу добраться до дома, вот и все. Почему я не могу просто добраться до дома?» В глубине души я слышу другой голос, который уговаривает меня прекратить вести себя как ребенок. Но я неуправляем. Я кричу самому себе: «Плевать мне на все разумные доводы! Я ранен, голоден, я устал и напуган. Я хочу плакать!» И плачу.
Я и понятия не имею, что в этот самый день, возможно прямо в этот момент, мой отец звонит в Управление береговой охраны США, чтобы уведомить их, что «Наполеон Соло» опаздывает в порт прибытия. А незадолго до этого моей маме приснился кошмар. Она видела, как я барахтаюсь в черной воде, пытаясь выбраться на поверхность. От испуга она проснулась в холодном поту, дрожа, и с тех самых пор напряжение не отпускало ее. Она ждала весточки от меня. Но вестей не было.
Через несколько минут огонь внутри меня затихает. Начинается бесконечная тяжелая работа: вычерпываю воду и выжимаю вещи. Может быть, когда я вернусь, я устрою пикник с друзьями и соседями. Да, я должен вернуться хотя бы для этого. Будет смех, и будут дети, и свежеподстриженный газон, и сосны, и пруды с форелью. Наконец-то я встречусь с ними. Мы устроим огромное барбекю, нарежем горы салатов и сложим пирамиды из мороженого. Меня будут спрашивать, каково это было. Я расскажу, как ненавидел это, ненавидел! Не осталось ни одного мокрого уголка, который не был бы мне отвратителен. Это невозможно полюбить. Ты можешь только делать то, что должен. Я ненавидел волны, грохающие над ухом, как выстрелы, как град барабанившие по мне, снова и снова растравливающие мои раны. Бьющие меня, побеждающие! Постоянный натиск, без сигналов, без перерывов между раундами – неделя за неделей! Я ненавидел даже спасшее мою жизнь снаряжение – этот примитивный плот, по-свински бесцельно дрейфующий, никудышный тент, портящий драгоценную пресную воду! Мне было ненавистно собирать питьевую воду в тот же контейнер, в который испражнялся. Я ненавидел затаскивать на борт этих красивых существ и терзать их плоть, как животное. Я ненавидел считать минуты в течение тридцати двух дней. Я ненавидел… ненавидел… ненавидел…
Я и не знал, что в человеке может быть столько ненависти и столько тоски. Да, я доберусь до дома. Я должен. Ветер в самом деле немного утих, или мне это только кажется?
Нет. Буря продолжается следующие два дня, и жизнь ужасна. Я умудрился поймать еще одного спинорога, уже третьего, и дораду, четвертую. Дорада снова погнула гарпун. Я должен беречь снаряжение. Кто знает, сколько еще дорад потребуется, чтобы сломать мой гарпун так, что починить его будет невозможно? И как долго мне еще придется им пользоваться?
Водосборник дистиллята опреснителя час назад был почти полон. Теперь он висит почти пустой. На одной из его сторон пробита крошечная неровная дыра. Чертов спинорог. Я потерял больше двухсот миллилитров воды. Да, парень, это минус полдня жизни.
Как тебе нравится тупая идея умереть за полдня до спасения?
К 11 марта море вновь успокоилось, и я более-менее возобновляю заведенный порядок дел. Я примерно на полпути к Вест-Индии. У меня снова появляется время для подсчета милостей судьбы. «Соло» оставался на плаву достаточно долго для того, чтобы я смог спасти все необходимое. Мое снаряжение работает, причем неплохо. Скалолазание, навыки походника, конструктора яхт, плавание под парусами, а также то, что моя семья постоянно учила встречать жизненные трудности с высоко поднятой головой, дали мне достаточно для того, чтобы выживать на этом крошечном плавучем острове. Я продвигаюсь к цели. С этой точки зрения это просто чудесная сказка.
Но 13 марта я не чувствую себя жизнерадостным. Из-за плохой погоды последняя пойманная мной дорада так и не высохла как следует, стала клейкой и тошнотворной. Я съел совсем немного и в конце концов выбросил ее. С трудом делаю свои йоговские упражнения, то, что обычно занимает полчаса, заняло полтора. Даже в спокойные вечерние часы я уже не уверен, что смогу долго продержаться.
Теперь недостаточно просто делать самое необходимое для выживания. Я должен поддерживать себя в как можно более хорошей форме. Мне нужно больше питаться. Я втаскиваю на борт линь с «фермой», тянущийся за кормой, и лезвием ножа сдираю морские желуди. Соскребаю немного ржавчины с банок из-под арахиса и кофе и добавляю ее в питьевую воду, в надежде, что мой организм усвоит немного железа и анемия пойдет на спад.
Веду переговоры с бездельником, управляющим моим телом. Я убеждаю его встать на колени у входа и поджидать дораду. Сначала мое тело двигается медленно. Выплывает дорада. Неуклюже бью по воде. Промах. Еще раз. Промах. Но кровь начинает двигаться быстрей, это оживляет мое физическое «я». С третьего удара я протыкаю своим оружием спину рыбы. Она вертится и крутится, пытаясь вырваться, тянет меня в воду через надувной круг. Я вожу рыбу, словно она на леске, так как не хочу сломать или погнуть свой гарпун. Но я должен как можно быстрее достать ее из воды, пока она не смогла вырваться. Не обращая внимания на то, как она крутится и вертится, я наклоняюсь и перехватываю рукоятку ближе к телу рыбы, затем поднимаю ее, не боясь погнуть рукоятку. Я закидываю рыбу внутрь, на кусок парусины, защищающий днище. Прижимаю дораду коленями, подсовываю разделочную доску под ее голову, прямо за жабрами, втыкаю нож в боковую линию и быстрым поворотом лезвия ломаю хребет. Обычно я полностью чищу рыбу перед тем, как начать ее есть, но сейчас я слишком голоден. Просто потрошу ее, а остальное откладываю на потом.
Во второй половине дня я ем субпродукты и чувствую себя так, словно мне сделали переливание крови. Кажется, желудок дорады чем-то полон. Разрезаю его. На днище вываливаются пять полупереваренных летучих рыб. Немного поразмыслив, я решаюсь попробовать летучую рыбу, и меня чуть не рвет. Собираю рыбок и выбрасываю их. Они все еще летят, а я уже сокрушаюсь: «Дурак! Ты должен был их помыть, а потом попробовать!» В следующий раз так и сделаю. Так глупо потратить пять рыб! Вытираю пролившийся рыбий желудочный сок и заканчиваю чистить дораду. Обливаясь потом, сижу на корточках над своим уловом и на жаре кромсаю рыбье тело. Дважды останавливаюсь, чтобы вытянуть ноги и дать отдохнуть затекшим коленям и спине. Работа трудная, но я делаю ее быстро, чтобы поскорее отдохнуть. Я всегда тружусь именно так – заставляю себя работать как можно усердней, чтобы поскорее закончить, а потом как следует отдохнуть.
Когда я проделываю дырки в кусках рыбы, чтобы нанизать их на веревку, раздается громкий хлопок. БАХ! «Резиновый утенок» зажимает меня между своими надувными кругами. Внутрь просачивается вода, затем плот расправляется и приобретает свою обычную форму, как ни в чем не бывало. Мне требуется мгновение, чтобы отдышаться и прийти в себя от шока. Средняя высота волны – всего около метра, но впереди лениво удаляется настоящий монстр. Пожимаю плечами и вновь принимаюсь за работу. Я привык к бедствиям различного масштаба, случающимся без предупреждения.
Опреснитель безжизненно лежит, собравшись складками, на носу. Должно быть, он довольно сильно поврежден. Воздух выходит из него почти с той же скоростью, с какой я его надуваю. В тканевом дне, позволяющем просачиваться избыточной морской воде, которое при намокании становится воздухонепроницаемым, зияет большая дыра. Ткань износилась из-за постоянных циклов намокания и высыхания, а также трения о надувные круги «Утенка». Не прошло и тридцати дней использования – и опреснитель сдох. Второй опреснитель я так и не смог заставить работать. Поскольку мы дрейфуем на запад, количество дождей увеличилось, но мне везет, если получается собрать 200–250 миллилитров в неделю. Исчез еще один предмет, жизненно необходимый для спасения. Я в большой беде, правда, в последнее время я редко бывал не в большой беде.