Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 22)
Я вижу акулий плавник, стремительными зигзагами разрезающий воду наперерез носу «Утенка», примерно в тридцати метрах. Это маленький плавник, но я все равно рад, что акула не проявляет к нам интереса. Наоборот, она несется на восток, против ветра и течения, к ожидающей ее пище, дрейфующей или плывущей по Северному Экваториальному течению.
Как и большинство хищников, акулы не могут допустить, чтобы их серьезно ранили. Рана или слабость могут помешать охотиться или даже спровоцировать нападение их сородичей. Так что большинство акул перед нападением толкают свою жертву. Если добыча не оказывает сопротивления, то акула принимается за нее всерьез. Акулы едят все, в их желудках находили номерные знаки и якоря. Правда, меня больше интересуют спасательные плоты. Я рассчитываю, что толчки акул дадут мне шанс прогнать их. Но я также думаю о фильме «Челюсти». Я слышал о том, что после выхода фильма на экран были пойманы две огромные белые акулы. Обе настоящие акулы были примерно того же размера, что механический реквизит, длиной около восьми метров и весом более четырех тонн. Белые акулы – непредсказуемые существа. Они настолько крупные, свирепые и сильные, что у них нет естественных врагов, они не боятся, что их жертва окажет серьезное сопротивление. Они нападают без предупреждения, известны случаи, когда они топили лодки и даже нападали на китов.
Кроме того, есть косатки, киты-убийцы, которые, как известно, могут потопить даже большие яхты. Я смотрю на свое маленькое, сделанное из алюминия и пластика подводное ружье, которое весит, наверно, один-два кило. Острие гарпуна может причинить маленькой акуле такую же боль, какую нам причиняют комариные укусы. И если даже маленькая акула решит выяснить со мной отношения около полудня, то я буду не в силах оказать ей сопротивление. Мне хотелось бы поскорее выбраться отсюда.
Ночи холодные, дни жаркие, и только на рассвете и закате мне более или менее комфортно. Когда солнце катится к линии горизонта, снисходит прохлада. Я снова ложусь, как обычно по утрам, накидываю спальный мешок на ноги, подкачиваю сдувшиеся круги «Утенка» и через смотровое окно любуюсь великолепным небесным представлением. Яркий белый диск иногда выглядывает из-за пухлых кучевых облаков, собравшихся на горизонте. На Антигуа сейчас день переваливает за полдень. Если бы только у меня был плот, который мог идти со скромной скоростью три узла, я бы уже отдыхал в тихой гавани. Я в любом случае до нее доберусь… если только смогу мобилизовать силы, о существовании которых внутри себя я прежде никогда не подозревал.
В то время как облака кружатся и медленно движутся в сторону заката, я готовлю ужин, выбирая различные куски рыбы для сбалансированного блюда: несколько жестковатых кусков, которые я считаю колбасой, особо ценный жирный кусок из брюха и кусочки «бекона», срезанные рядом с хребтом, с тонкими полосками коричневого, ломкого мяса. Я разламываю хребет и достаю желеобразные комочки, расположенные между позвонками. Вдоль хребта тянется жила – «макаронина», я добавляю ее к желе – получился куриный суп. Невидимая еврейская мамочка уговаривает меня: «Ешь-ешь. Давай, мой больной малыш, ты должен есть куриный бульончик, чтобы поправиться». Соблазнительные кусочки вырезки получаются из мясистой спины над брюшной полостью. В качестве тостов я выбираю пару полностью высохших ломтей, пересушенных и хрустящих. Настоящее лакомство – это субпродукты, когда они у меня есть. Грызть желудок или кишки – все равно что жевать автомобильную покрышку, так что с ними я не связываюсь, зато все остальное я поглощаю с удовольствием, особенно печень, икру, сердце и глаза. Глаза – удивительные сферические капсулы с жидкостью, диаметром около двух с половиной сантиметров. Тонкое, твердое покрытие делает их очень похожими на полистироловые мячики для пинг-понга. Я раскусываю их зубами, в мой рот попадает большая струя жидкости, жесткие капли хрусталиков и тонкая, как бумага, зеленая роговица.
Я провожу все больше времени в размышлениях о еде. Фантазии о кафе или ресторане становятся все более красочными. Я знаю, как должны стоять стулья, что должно быть в меню. Слоеные пирожки с горячей начинкой из тушенных в хересе крабов, на плове из риса и в жареном миндале. На сковородах раздуваются свежие булочки. Растаявшее масло стекает по краям теплого, нарезанного хлеба. Аромат пирогов и шоколадных кексов наполняет воздух. Айсберги мороженого стоят перед моим мысленным взором. Я пытаюсь прогнать эти видения, но голод заставляет меня не спать часами по ночам. Боль от голода злит меня, и даже когда поем, она не утихает.
Значительную часть ежедневной порции воды я сохраняю на десерт. Так как я пополнил свой запас, то могу позволить себе выпивать по чашке воды в течение дня и 450 миллилитров на ужин, при этом у меня остается треть чашки на ночь. Я набираю полный рот воды, медленно катаю ее во рту, пока вода не всосется. Когда я вернусь, то даже мороженое не доставит мне такого удовольствия.
В эти мгновения покоя лишения кажутся своего рода странным подарком. Я добываю еду за пару часов ежедневной рыбалки, нахожу укрытие под резиновым тентом. Насколько неоправданно сложной кажется мне прошлая жизнь. Впервые я ясно вижу огромную разницу между людскими потребностями и людскими желаниями. Перед этим путешествием у меня всегда было то, в чем я нуждался (еда, кров, одежда и общество), при этом я часто был неудовлетворен, не получая всего, чего желал, когда люди не соответствовали моим ожиданиям, когда что-то нарушало мои планы или когда я не мог приобрести какие-либо материальные ценности. Нынешнее тяжелое положение одарило меня особым богатством, самым важным, какое только может быть. Я ценю каждый момент, когда не испытываю боли, отчаяния, голода, жажды или одиночества. Даже здесь меня окружает изобилие. Когда я выглядываю из плота, то вижу лик Бога в тихих волнах, Его милость в плавающих дорадах, чувствую Его дыхание на моих щеках, спускающееся с небес. Я вижу, что все, что существует, сделано по Его подобию. Но, несмотря на Его постоянное присутствие, мне нужно большее. Я нуждаюсь не только в еде и питье. Мне необходимо общество других людей. Мне нужно больше, чем моменты покоя, веры и любви. И судно. Мне все еще нужно судно.
Море стало спокойным. Стоит полный штиль. Я чувствую, как внутри нарастает симфония эмоционального возбуждения, как музыка, которая сначала звучит очень тихо, почти неслышно, потом становится сильнее и сильнее до тех пор, пока не охватывает всех слушателей, чьи сердца начинают биться в едином с ней ритме. Я поднимаюсь, чтобы осмотреть горизонт. Со стороны кормы ветер сгоняет огромные кучи грозовых облаков. Из их плоских черных животов начинает идти дождь. Вверху толстые белоснежные копны вздымаются на огромную высоту, пока их могучие головы не рассыпаются на подобные перышкам ледяные кристаллы. Тучи толкают вперед ярко-голубое небо перед стенами серого дождя, связывающего их с землей. Вдруг невидимая кисть рисует от края до края горизонта четкую радугу. Верхушка ее дуги располагается прямо над головой, на головокружительной высоте в добрые три километра. Бриз ласкает мое лицо, тент плота хлопает. Гладкую, синевато-серую поверхность моря разбивают белые двигающиеся трещины. Вдруг между клубящимися облаками появляется солнце, оно далеко на западе, идет к линии горизонта. По пути оно бросает на восток теплые лучи, согревающие мне спину и заставляющие пылать яркий оранжевый тент. Еще одна невидимая кисть рисует вторую идеальную радугу под первой, немного за ней. Между их красочными дугами стоит темно-серая стена. Меньшая радуга похожа на закрытый рот, хорошо освещенный по краям и обладающий более глубокими оттенками внутри. Мне кажется, что я прохожу по галерее под небесным сводом, поражающим невероятным величием и сияющим невиданными красками. Дорады выпрыгивают из воды высокими дугами, словно пытаются достать до облаков, их сверкающая чешуя отражает лучи садящегося солнца. Я удобно устроился: стою спиной к солнцу, а прохладный дождь брызжет мне на лицо, наполняет чашку и дочиста отмывает мое тело. Далеко на севере и юге концы обеих радуг касаются моря. Четыре конца радуг – и ни одного горшка с золотом, но все равно мне принадлежит сокровище. Может быть, до сих пор я всегда искал не то богатство.
В то время как представление продолжается, я выливаю собранную воду в контейнеры, накрываюсь спальным мешком и закрываю глаза. Тело ноет, но, как ни странно, я умиротворен. Некоторое время я чувствую себя так, словно я сбежал из этой преисподней. Этот спокойный порядок дел продолжается три дня. Но, к лучшему или худшему, ничего не длится вечно.
К ночи 6 марта ветер опять начинает адски завывать. Всю ночь меня швыряет туда-сюда, словно я сплю в аттракционном электромобиле. На следующий день скорость ветра достигает сорока узлов. Большие волны бьют по «Резиновому утенку», и мне интересно, не может ли сильный ветер подхватить нас и донести прямо до Антигуа. О наблюдении не может быть и речи. Вход плотно стянут веревками. Невозможно даже проверить опреснитель. Если бы здесь были окна, то я бы смог посмотреть, что творится снаружи, прежде чем это ворвется вовнутрь. Возможно, я увидел бы судно, которое вытащило бы меня из этой переделки.