Стивен Каллахэн – Дрейф. Вдохновляющая история изобретателя, потерпевшего кораблекрушение в открытом океане (страница 25)
Наконец, я должен заботиться о стальных ножах. Бойскаутский складной нож с шилом я нашел, когда мне было двенадцать лет.
Пружина на его основном лезвии всегда была сломана, так что лезвие немного шатается. Теперь он превратился в ржавый комок. Я до блеска отскребаю его и часто точу вместе с охотничьим ножом. С силой тру сталь о рыбью шкуру с жировой прослойкой, при этом жир потихоньку просачивается наружу и до блеска смазывает лезвия. Я ценю природные материалы и примитивные инструменты, с их помощью можно сделать очень многое. Самыми любимыми человеческими изобретениями у меня всегда были бумага, веревка и ножи. И теперь именно эти три вещи жизненно необходимы мне для сохранения здравого ума и выживания.
Каждый новый день, кажется, длится все дольше. На сорок второй день моего путешествия на плоту море гладкое и горячее, как жестяная крыша дома на экваторе в августе. К солнцу на небе присоединяются сотни солнечных зайчиков на воде. Все, что я могу делать, – это пытаться передвигаться по «Утенку». Мы стоим, как точка в книге с чистыми страницами.
Обнаруживаю, что спальный мешок может охлаждать ничуть не хуже, чем согревать. Расстилаю его на дне, чтобы он просох на солнце. Когда я просовываю под него ноги, то они оказываются в тени, зажатые между влажным мешком и прохладным, сырым полом. Для моих ран это не очень хорошо, но сейчас они уже заживают, а облегчение от жары довольно ощутимо. Если днище не накрыто спальным мешком, то черный пол накаляется, а пространство внутри «Утенка», и без того жаркое, становится невыносимым пеклом.
Остается только ждать ветра и пытаться добыть побольше еды. Немного вкусных свежих потрохов так помогает поднять настроение. Косяк спинорогов снует около борта плота, затем скрывается под ним, появляется снова, рыбы кружат, ныряют, петляют, вращаются вокруг друг друга в удивительном подводном танце. Теперь они относятся ко мне с опаской, поймать их стало трудней, чем дорад. Они не двигаются с такой постоянной скоростью, но проворно уклоняются от гарпуна быстрыми легкими движениями. Они держатся за пределами доступности. Удар – и промах. Дораду приходится бить обеими руками, но со спинорогом я, быть может, справлюсь быстрым и точным ударом одной руки. Удар. Удар. Они машут плавниками, дразня меня. Делаю быстрое движение рукой вперед – и гарпун в брюхе спинорога. В рыбе я нахожу большие белые мешки, должно быть, это молоки. Вскоре я начну ценить их не меньше, чем золотистую икру самок.
«Утенок», не мог бы ты прекратить барахтаться? Этим ты приглашаешь к нам всех акул в округе. Может быть, пока стоит штиль, мне удастся поймать побольше рыбы…
Солнце снова ползет к линии горизонта, и дорады собираются на вечернее заседание. Кажется, спокойное море гипнотизирует их, и они скользят, как фантомы, легонько подталкивая плот. Изумрудные рыбы-«старейшины» все еще держатся недалеко от плота, присматривая за своим косяком. Я начинаю узнавать отдельных рыб не только по их размеру, окраске и шрамам, но и по особенностям характера. Я очень привязался к ним. Некоторые бьют по одной стороне плота, другие предпочитают противоположную. Некоторые агрессивно ударяют и уплывают, словно они разозлены или проверяют мои силы. Другие мягко скользят вдоль днища и выскальзывают из-под него… справа… прямо. Удар! Я ударил со слишком большим опозданием, рядом с хвостом. Рыба взбалтывает поверхность воды и уходит. Я отдыхаю.
Тучи похожи на отпечатки грязных пальцев, заслоняющие серебристое солнце, которое почти касается линии горизонта. Пучки света, «лучи Иисуса», бьют с небес. В восточной стороне горизонта небо стало темно-синим, скоро оно почернеет и заполнится мерцающими звездами. Мягкие, плавные волны напоминают мне о бескрайних полях спелой пшеницы. Склоняясь под легким ветром, дующим оттуда, где невидимые небеса касаются земли, стебли с тяжелыми колосьями наклоняют свои головы и ждут серпа жнеца. У меня остается мало времени на рыбалку. Я снова принимаю свою «охотничью позу».
Слева появляется большое тело. Я привык ждать идеального момента для удара, но этим вечером у меня может не быть другого шанса. Была не была. Без размышлений, без страха перед битвой с еще одним самцом я наклоняюсь вправо и ударяю гарпуном влево. Бах! Хороший удар. Но все тихо.
Где же ярость рыбы? Я крепко сжимаю подводное ружье, склонившись над надувными кругами и замерев. Через секунду начнется битва. Но этого не происходит. Глаз на огромной рыбьей голове остекленел. Приоткрытый рот не двигается. Жабры открылись и замерли. Наконечник гарпуна попал в полосу, идущую вдоль бока рыбы, она указывает местоположение хребта. Наконечник чуть-чуть виден, значит, гарпун не пробил рыбу насквозь. Я аккуратно подтягиваю рыбу к себе, хватаю ружье второй рукой и очень осторожно начинаю поднимать. Это словно пытаться удержать мяч на конце палки. Какое облегчение, что не придется вести еще одну опасную битву. Этой рыбы мне хватит на неделю. Стеклянная поверхность воды вскипает пузырями, когда я начинаю поднимать ее тело. Переносим вес… Плюх. Кидаюсь, чтобы схватить рыбу руками. Слишком поздно. Гладкая кожа выскальзывает из моих неловких пальцев.
Большое мертвое тело, кружась, опускается на дно, как яркий сухой лист падает с ветки. Пустой взгляд рыбы становится все тусклее и тусклее, когда она погружается все глубже. Остальные дорады наблюдали за этим. Они, как мои пальцы, кидаются за ним, уходя в глубину. Глубже, еще глубже. Наконец, их силуэты сближаются, как живые лепестки, распустившиеся вокруг неподвижной тычинки – мертвой рыбы. Крошечный цветок вращается и опускается еще глубже, становясь все меньше и меньше, пока не скрывается из виду. Солнце уходит. Воды становятся черными и пустыми. Я пристально вглядываюсь в глубины.
Шепоты и крики
9 марта Управление береговой охраны Нью-Йорка дало указание станциям в Виргинии и Пуэрто-Рико передать в программе «Извещения мореплавателям», транслируемой для судов в открытом море, стандартное сообщение о яхте, не прибывшей вовремя в пункт назначения. Эту программу обычно прослушивают коммерческие и прогулочные суда, следующие по океану. Через страховую корпорацию Ллойда в Лондоне береговая охрана проследила мой путь до Канарских островов. Официальных данных о моем пребывании в Иерро не было, поэтому они не верили, что я отплыл с острова в конце января. И лишь когда мои родители передали им копию моего письма с почтовым штемпелем Иерро, они поверили. Такого рода недоверие к морским авантюристам-одиночкам наложило отпечаток на все последующие действия береговой охраны. Они подошли к делу как бюрократы и в первую очередь прочесали все гавани Вест-Индии, выясняя, не прибыл ли «Наполеон Соло» без уведомления.
Никто не знает точно, когда я отплыл с Канарских островов, отправился ли я прямым путем, повернув на юг, чтобы поймать в паруса пассаты, или последовал через острова Зеленого Мыса. Моя семья знает, что я не пошел к островам Зеленого Мыса, но береговая охрана не может быть в этом уверена. Океан – невероятно обширная пустыня. Точно определить местонахождение судна, даже если известны его примерные координаты, сложнее, чем найти иголку в стоге сена, даже если мое местонахождение могло бы быть определено с точностью лишь до ста миль. Для того чтобы засечь меня, понадобилось бы обшарить окружность диаметром две сотни миль, то есть площадь участка составляет более тридцати тысяч квадратных миль.
Береговая охрана не сообщает моим родителям, что, если я опоздал в порт прибытия более чем на неделю, то я, скорее всего, погиб. Это обычное дело. В несчастных случаях, произошедших с промышленными рыболовными судами в водах США, с 1972 по 1977 год погибли триста семьдесят четыре человека. Береговую охрану плохо финансируют, им не хватает сотрудников и снаряжения. И даже если они и пошлют поисковую группу, то вряд ли она меня найдет. Я до сих пор слишком далеко в открытом океане, я недоступен для эффективного поиска. Мои родные спрашивают, нельзя ли послать на поиски «Наполеона Соло» самолет. Береговая охрана категорически отказывает.
Тем временем я, покачиваясь в своей скорлупке, тщетно вглядываюсь в небо, пытаясь увидеть хоть какой-нибудь намек на самолет, – и с тоской осознаю, что навряд ли его увижу.
К 18 марта, на мой сорок второй день на плоту, береговая охрана закончила проверку гаваней, расположенных во Французской и Британской Вест-Индиях. «Соло» никто не видел.
Каждую ночь я сплю в лучшем случае по полтора часа – до тех пор, пока клок волос, выдранных резиной «Утенка», или судороги в ногах не подскажут мне, что пора подвигаться. Я встаю, осматриваюсь и снова ложусь в одну из двух неудобных поз. В бесконечной череде ночей луна таяла и таяла, пока не исчезла совсем, потом снова стала круглой и толстой, а теперь она снова тает. Несмотря на мои беспокойства, особенно о неожиданном и окончательном повреждении плота акулами или чем-то другим, все в порядке, и я чувствую себя хорошо отдохнувшим. 19 марта я встаю, как обычно надеясь, что в этот день обрету ключ к освобождению.
Я не перестаю оплакивать большую дораду, так бессмысленно загубленную мною вчера. Я пытаюсь убедить себя, что моя депрессия объясняется голодом, но горечь утраты имеет не только прагматичную почву. Нет ничего нового в неудачных попытках поймать рыбу, я почти не думаю об этом. Я чувствую эмоциональную опустошенность. Дорады стали для меня не просто едой. Они для меня больше, чем домашние животные. Я смотрю на них как на равных, а во многих смыслах и превосходящих меня. Их плоть поддерживает во мне жизнь. Их души составляют мне компанию. Их нападения и сопротивление охоте делают из них не только достойных противников, но и друзей. Я благодарен им за мясо, за общество, я благоговею перед их силой. Интересно, связано ли мое глубокое уважение к ним с тем уважением, которое испытывали мои предки-индейцы к силам природы. Странно, что убийство животных иногда может вызывать такое трепетное к ним отношение.