Стивен Грэм – Россия в 1916 году (страница 3)
Екатерина — это величественное зрелище, прекраснейшее место, хотя и грозное, суровое; это симметричный выход из Ледовитого океана, имеющий форму фляги. В бушующей пелене тумана и снега было достаточно трудно найти горлышко фляги — вход, но, попав внутрь, обретаешь полный покой, даже когда буря бушует в небесах и в воздухе. Тогда в гавани не было значительного числа судов, но на берегу, особенно в Семёновской, жизнь била ключом.
Оборванное русское население: кто в овчинных тулупах, кто в кавказских бурках, кто в котелках, кто в старых защитного цвета шинелях; многие курят трубки — свидетельство английского влияния. Здесь были инженеры в кожаных куртках и с фланелевыми башлыками на головах, рабочие в валенках, множество черкесских войск с винтовками и в оборванных мундирах; люди с бледными суровыми лицами — они, вероятно, представляют собой самый страшный тип русских войск: молчаливые, верные, беспощадно суровые и очень сильные, почти не говорящие по-русски, мусульмане по вере — стражи австрийских пленных.
Когда дорога будет закончена, её конечная станция будет в Семёновской, и это, вероятно, станет названием нового порта. Семёновская — это всё новое, некрашеное дерево. Здесь сотни лачуг и бараков и неописуемый хаос рабочих, материалов и грязи. Паровозы пыхтят вдоль берега по тому участку железной дороги, который уже действует; по этим паровозам различные агенты и инженеры добираются до места работ, где артели трудятся.
Я встретил там разных странных людей: спекулянта, скупающего земли, одноглазого человека в дымчатых очках, ищущего участок под строительство кинематографа. Восемь тысяч рублей — и можно было бы купить кинематограф со всем оборудованием, включая электрическое пианино. «Это обязательно будет успех, — доказывал он, — потому что в долгую чёрную зиму больше некуда будет пойти». Земля вокруг гавани скуплена людьми, которые никогда её не видели — просто ради спекуляции, бича современной русской жизни. И всё время, пока русские крестьяне и рабочие надрываются и умирают, уютные дельцы на юге покупают и продают плоды их будущего труда и страданий.
Что ж, таков порядок вещей, и эти люди уходят, тогда как дело остаётся. Всю осень и, возможно, всю зиму работа продолжается снова в непрерывной темноте, при факелах, под надзором инженеров в мехах и мрачных черкесов. Много будет страданий, хотя и не больше, чем на полях сражений. Многие погибли и погибнут при строительстве и завершении Мурманской железной дороги.21[21] Но дорога останется как мирный памятник — эта новая великая дорога от Петрограда до тёмной гавани.
Глава III. Новый Архангельск
Когда я в последний раз бывал в Архангельске — шесть лет назад, — это был сонный, безжизненный, исполненный меланхолии порт. Казалось, что он, подобно родственному городу Холмогорам, некогда знавал величие, но дни его славы окончательно миновали. В нём ощущалась меланхолия России, печаль от материальной неудачи — черта, столь характерная для русской души.
Но сегодня! Сегодня прежние видения рассеялись, ритм жизни переменился. Все суда мира находят стоянку в его гавани, а пёстрые толпы заполняют улицы. Всему виной война. За год до войны в архангельский порт зашло пятьдесят судов; за последние двенадцать месяцев — около пяти тысяч. Величественно застыли в гордой осанке большие лайнеры и транспорты, потрёпанные штормами трампы и трёхпалубные речные суда. Их дым и пар образуют купол над Архангельском, когда подходишь к городу с севера.
Здесь есть норвежские и американские суда — с ярко раскрашенными на носу опознавательными знаками, призванными отпугивать подводные лодки; русские и французские — со струящимися трёхцветными флагами; но больше всего — английских судов, с гордо повисшими, омытыми дождём «Юнион Джеками», колышущимися на ветру.
Меня провезли по всей гавани на маленьком, стремительном, словно стрела, паровом катере — с Темзы! Сколько раз он проносился под арками наших маленьких мостов, а теперь пыхтел и задыхался на просторах бурой Двины,22[22] казавшийся карликом рядом с огромными судами. Им управлял латыш из Риги; катер постоянно испытывал нехватку пара и нередко застывал, обездвиженный, далеко от обоих берегов.
Помимо войск, французы вывозят огромные объёмы спирта — он используется для производства мощных взрывчатых веществ. Я видел множество барж, доверху нагруженных бочками со спиртом, и невольно задавался вопросом, много ли случается протечек. Вероятно, производство спирта в России не сократилось из-за запрета продажи крепких напитков,23[23] а, напротив, стало ценным экспортным товаром военного времени. Этот факт особенно важно учитывать, размышляя о российских реформах в области трезвости. Когда война закончится и спрос на этот спирт частично исчезнет, не возникнет ли новое сопротивление со стороны производителей?
Я видел всевозможные ящики с оборудованием, детали самолётов и тому подобное: британские суда выгружали эти грузы. А из России к нам шли зерно, лён и лес.
Зайдите в главный ресторан Архангельска — и, скорее всего, все посетители окажутся английскими капитанами: они листают старые номера Daily Mail24[24] и говорят о кораблях. В кафе «Париж» есть «капитанский стол», где тоже сидят одни капитаны; официантки спорят, кому выпадет честь их обслуживать, хотя ни одна из них не знает и двух слов по-английски. В Александровском саду можно увидеть английских матросов в компании русских девушек; и ни один из них не может сказать другому ни слова. Их единственный язык — язык взглядов.
Один из наших показал мне карточку с написанными стихами и нарисованными фиалками и попросил перевести строки и написать ответ. Там было примерно следующее:
Матросы рассказывают удивительные истории о своих победах на любовном фронте, и очевидно, что русские девушки к ним неравнодушны. Даже в театре прямо перед вами могут сидеть такие неожиданные зрители, как кочегар и истопник, и один с раздражением говорит другому: «Ни черта не понимаю. А ты?» Некоторые англичане завели тетради, куда старательно переписывают русские слова и фразы, — непостижимый язык!
В Архангельске всё идёт хорошо. Русские, несмотря на нехватку опыта, умело справляются с огромными объёмами грузов, и все материалы неуклонно поступают туда, где они нужнее всего. Построены новые причалы, вдоль них проложены железнодорожные ветки; некоторые суда, перевозящие грузы весом не менее трёх тонн, выгружают свои гигантские предметы за значительно меньшее время, чем это занимало в Ливерпуле, Данди или Ньюкасле — в зависимости от случая.
Русские портовые рабочие получают невиданные прежде заработки, и слухи об этом манят в город тысячи работников со всех концов России. Журналист, писавший в июле для «Русского слова»,25[25] назвал это место русским Клондайком. Все, кто приезжает туда, довольны. Порт в своём нынешнем величии — своего рода обещание для России, он льстит её коммерческому будущему.
Меня предупреждали, что в городе не найти ни одной свободной комнаты и что люди платят по пять рублей за ночь лишь за право спать в коридоре. Но мне удалось снять чистую комнату в гостинице «Троицкая» за 2 рубля 75 копеек — совсем недорого. Таблички в номере были напечатаны на двух языках — русском и английском, — что свидетельствовало о большом числе английских гостей.
Я навестил своего друга Александра Александровича Бикова, охотника и торговца тканями, о котором рассказывал в книге «Неизведанная Россия».26[26] Теперь он открыл обувной магазин и разбогател, продавая товар по три-четыре фунта за пару. Он гордился своим деловым успехом и радовался обретённой независимости. Теперь он член Городской думы, и когда городу понадобился представитель, чтобы передать эмблему архангельским войскам на фронте, выбор пал на Бикова. Он разделил тяготы вместе с простыми солдатами и был готов остаться на фронте, но оказался вовлечён в великое отступление из Австрии 27[27]и, прежде чем вернуться в родной город и к своему обувному делу, успел пресытиться всем происходящим.
С тех пор как я в прошлый раз был в Архангельске, молодой революционер-изгнанник Алексей Сергеевич, ныне помилованный, женатый и преподающий историю в Москве, выпустил небольшую книжку о Сийском монастыре.28[28] Позже я встретился с ним в Москве.
Городская управа пригласила меня выпить стакан чаю по случаю открытия электрического трамвая. Все городские знаменитости разместились на борту специального парохода и медленно проплыли вдоль Соборной пристани примерно милю до новой электростанции. Здесь нас встретили священники с хоругвями, иконами и святой водой. На электростанции был отслужен молебен, и запах ладана странным образом смешивался с запахом свежей краски, машинного масла и техники. Святой водой окропили все углы и даже нас, гостей, а затем запустили динамо-машины — всё вокруг загудело и загрохотало. Полагаю, инженер Репин, гордившийся тем, что построил самый северный трамвай в мире, слегка тревожился, не повредит ли святая вода его машинам.
Но всё обошлось, и мы заняли места в новеньких трамваях, чтобы совершить первую поездку. Вместе с городскими знаменитостями в вагоны набились все нищие, рабочие и оборванные портовые грузчики, кому удалось туда пробраться. В Германии, полагаю, с такими «пассажирами» расправились бы куда быстрее. Но в России «всё дозволено», и мы устроили себе весёлую прогулку. Мы радостно ехали во время этого парадного рейса. Кондукторши в новенькой форме, с блестящими металлическими зажимами и компостерами, стояли с мешочками для денег и полными рулонами билетов. Сразу после нашего проезда к зданию городской управы вагоны открыли для публики, и началась обычная работа — сбор платы за проезд. Вагон за вагоном подходил к остановке, мы выходили и поднимались по каменным ступеням к длинным столам, стаканам чая и торжественным речам архангельских вельмож.