Стивен Грэм – Россия в 1916 году (страница 5)
Мой архангельский друг Биков сколотил огромное состояние на продаже сапог. Недавно я встретил его в Москве: он скупал дорогие произведения искусства и подумывал даже о покупке подлинного Левитана.36[36] Сапоги настолько дороги, что их не купить. Говорят, обувь из плетёной берёсты или липового лыка, которую в деревне раньше продавали по два пенса за пару, теперь стоит пять шиллингов. Крестьяне сидят на пригородных станциях, плетут лапти и продают их сразу, как только сделают. Ремонт обуви настолько дорог, что горничная потратила месячное жалованье на починку своих сапог. К счастью, городские управы наконец установили в Москве и Петрограде твёрдые расценки — и на сапоги, и на ремонт.
Русские дома отапливаются дровами, и, как ни странно, посреди огромных лесов в стране не хватает дров. Дрова подорожали вдвое, а то и втрое. Беднякам приходится мёрзнуть. Не хватает рабочих рук, чтобы рубить дрова: многих забрали на более выгодные работы. У меня однажды попросили шиллинг за пачку низкосортных конвертов. Бумага очень дорога: некоторые из лучших российских бумажных фабрик оказались в руках врага. Все металлические изделия стоят дорого. Приличный самовар обходится в 50–60 рублей. Говорят, ощущается нехватка лекарств, и запасы в аптеках скудны. При этом, судя по всему, в целом здоровье у русских стало даже лучше.
Говорят, всё будет регулироваться. Правительство собирается взять на себя всё снабжение, и будут карточки на всё: нужно будет прийти к бакалейщику и предъявить свою карточку. Снова очереди и карточки, карточки и очереди. Но наши русские друзья — самые непрактичные люди. Каждый день в Москве можно видеть очереди длиной в целую улицу: люди часами стоят с карточками в руках, дожидаясь фунта сахара. Такие же очереди выстраивались у мясных лавок по утрам в мясные дни, и мясники решили заранее выдавать билеты: на каждом билете — номер, обозначающий очередь на покупку мяса на следующий день. Так, недавно две тысячи человек ждали на Арбате с четырёх часов дня до полуночи, чтобы получить такой билет.
Тут появляется пропагандист вегетарианства, смотрит на их серьёзные лица и спрашивает: «А стоит ли оно того?» Счастливые вегетарианцы!
«Но вы же понимаете, если я не получу мяса, у меня испортится пищеварение», — жалобно говорит один русский.
«А что за чай без сахара? — говорит другой. — И что за жизнь без чая?»
Третий приходит к доктору и говорит: «Будьте добры, выпишите что-нибудь. У меня пропал аппетит. Я не могу есть».
А доктор отвечает, совсем как тот приятель Карлейля:37[37]
«Дорогой мой, это не имеет ни малейшего значения».
— «А у армии есть мясо, чай, сахар, белый хлеб?»
— «Да, у армии всего этого вдоволь».
— «Слава Тебе, Господи! Вот и ладно».
Глава V. Жизнь в деревне
Из Москвы я отправился навестить друзей художника Переплётчикова38[38] — семью Е. — в их небольшом имении в Воронежской губернии.39[39] На маленькой придорожной станции меня встретила непривычная фигура — это был австрийский пленный, венгр, не говоривший ни слова по-русски. Прежний кучер ушёл на войну, и теперь австрийский пленный, в том же мундире, в каком сдался, и в знакомой высокой военной фуражке, выполняет его работу. Он взял мои чемоданы на станции — носильщика не было, — уложил их в экипаж и повёз меня через зелёный лес по ужасной дороге, глубоко утопающей в жидкой грязи и воде. Он довёз бы меня до имения — десять миль.
Примечательная черта новой деревенской жизни в России — это работающие австрийские пленные. Немцев встретишь редко, а австрийцев — великое множество. Они охотнее идут работать, чем сидеть в лагерях для интернированных. Чтобы получить австрийских пленных для работ в имении, нужно обратиться в уездный город; их сдают внаём за восемь рублей в месяц, из которых четыре рубля можно удержать на содержание. Получается, что в целом пленные работают едва ли не за стол и кров да ещё на то, чтобы обычному курильщику хватило на табак. Труд пленных обходится куда дешевле труда обычных русских батраков. Так что если удаётся заполучить на своё имение крепкий отряд пленных, положение владельца заметно улучшается. Правда, охранников к пленным не дают, и хозяин несёт ответственность, если кто-то попытается бежать.
Пленные, занятые на земле, по большей части были земледельцами у себя на родине, в Австрии, и оказываются весьма полезными работниками. Они не относятся к своим новым обязанностям чересчур серьёзно, но всё равно делают больше, чем средний наёмный русский работник. Для них трудиться приятнее, чем сидеть вместе, болтать или петь; их трудолюбие приятно удивляет хозяев.
В имении госпожи Е. работали венгры. Она не знала венгерского, они — русского, а грамматик и словарей венгерского языка не достать ни в Москве, ни в Петрограде. Единственной помощью в изучении языка, которую смогла раздобыть госпожа Е., оказался военный путеводитель офицера — с картами, географическими сведениями и пятью-шестью страницами военных фраз с переводами. И всё же взаимопонимание быстро налаживалось. Эти венгры увезут к себе на родину множество забавно звучащих русских слов, а с другой стороны, какие-то венгерские выражения, возможно, приживутся на месте.
Несомненно, пленные оказывают России большую экономическую помощь. Каждый взятый в плен австриец — это не только на одного врага меньше в рядах противника, но и ещё один жнец, убирающий драгоценное зерно. Русских женщин, стариков и детей, похоже, недостаточно, чтобы поддерживать прежний объём посевов и убирать урожай: труд пленных восполняет этот недостаток.
Во многих отношениях присутствие этого чужеземного элемента в самой гуще русской деревенской жизни кажется русским весьма нежелательным. Говорят, случалось немало браков, хотя разница в вероисповедании в большинстве случаев, вероятно, исключала возможность законного брака, даже если он и был желателен.
Над деревней словно нависла туча: нельзя сказать, что война популярна среди женщин. Они хотят, чтобы мужчины вернулись: жёны ждут — мужей, девушки — своих возлюбленных. Шестнадцати-, семнадцати-, восемнадцати- и девятнадцатилетние девушки неизменно угрюмы. Они чувствуют, что время уходит, а нужный жених всё не появляется. Им давно пора быть просватанными и повенчанными. К девятнадцати годам незамужняя девушка считает себя уже старой девой и не склонна называть свой возраст. Хорошенькая Таня, горничная, в этом году выглядит не такой хорошенькой: она не может отделаться от мысли, что ей уже восемнадцать. Она знает: когда парни вернутся, они и смотреть не станут на такую «старую» девушку, и она останется одна.
В праздничные вечера на деревенской улице всё так же поют, демонстрируют деревенскую моду, но во всём этом теперь какой-то бессмысленный оттенок: нет мужских партнёров, нельзя устраивать свадьбы. Письма, конечно, ходят между армией и деревней, но солдат не пишет «своей возлюбленной», а если и пишет, то потому, что его возлюбленная — это его жена. Долгие помолвки не в ходу в деревне. Странные письма шлют солдаты: полные приветствий соседям и родственникам и почти ничего не говорящие о войне. Их и цензурировать не нужно. Жёны крестьян приносят свои письма госпоже Е., и она читает их вслух. Или приходят к ней, когда хотят написать письмо: хотя большинство мужчин умеют читать и писать, женщины редко владеют грамотой.
Моя хозяйка была удивительно добра к крестьянам. Она учила их, лечила, заботилась о них и понимает их душу. Она сидит с пером и бумагой на солнечной веранде большого светлого дома и записывает под диктовку, пока крестьянка, свесив руки, толкует про корову, про дыру в крыше, которую надо починить, про состояние посевов, про здоровье маленького Вилли, про то, сколько работы делают эти австрийские пленные, и так далее. Она записывает буквально то, что говорит баба, словно выполняет упражнение по фонетике, и никогда не исправляет ни слова, ни неудачного выражения, ни грамматической ошибки. В результате солдаты на том конце поистине слышат голоса своих жён и очень это ценят. Лучше всех получаются письма, которые госпожа Е. пишет для жён.
Впрочем, письма — лишь суррогат живого разговора с близкими, и в деревне бывает великий праздник, когда солдат действительно возвращается: раненый, отправленный в тыл по инвалидности, или с каким-нибудь поручением. Увы, русским солдатам, пока они здоровы, дают очень мало отпусков. Часто бывает, что с момента мобилизации до самого дня мира родные ничего не знают о рядовом солдате — особенно если он не умеет писать. Списки потерь среди рядовых не публикуют, и деревне приходится терпеливо ждать, чтобы узнать, кого она потеряла и кто остался жив. Больше внимания уделяют офицерам, даже прапорщикам.40[40] Я встретил здесь, в Воронежской губернии, рядового, которого прислали с фронта, чтобы он передал родным награды и последние известия о погибшем молодом прапорщике, который вёл своих людей. Этого офицера очень любили солдаты: когда он упал, они бросились к нему, и казалось, будто он просто спит. Но одна пуля прошла у него через рот, а две — через череп. Посмертно ему дали Георгиевский крест,41[41] и одного солдата отрядили, чтобы тот доставил домой последние почести и рассказал о его смерти. Попутно солдат принёс в деревню свой рассказ о войне.