Стивен Грэм – Россия в 1916 году (страница 4)
Теперь трамваи работают в полную силу и приносят около тысячи фунтов в неделю. Архангельск стал единым целым, а друзья в городе — ближе друг к другу. Как мне рассказывали, трамваи весь день перевозят пассажиров, а всю ночь — грузы.
Сейчас, когда я пишу об этом зимой, уже вернувшись в Лондон, я представляю, что, вероятно, всё снова сковано льдом. Бурая река стала белой, и уже через сутки по ней можно было проехать на телеге. Она не вскрывалась до самой весны. Капитаны и их экипажи, рассчитывавшие уйти в море через несколько дней и, как всегда, ворчавшие из-за малейших задержек, внезапно оказались обречены на месяцы вынужденного бездействия. Их суда, разбросанные тут и там во льдах, выглядели так, будто движутся в процессии, — словно они отплывают, но никак не могут сдвинуться с места.
Моряки рубили сосновые ветви и прокладывали от судов к берегу целые аллеи — протоптанные дорожки, которым даже давали имена. Была там «Бродвейская аллея», ведущая к большому американскому судну, «Авеню К.» — к судну «К.», «Авеню Р.» — к судну «Р.». Мне не положено упоминать названия британских судов, но эта деталь придаёт картине живописность, достойную упоминания. Российское правительство выплатило владельцам этих судов сотни тысяч рублей в качестве компенсации за неожиданный «набег» Деда Мороза. Для России это было крайне невыгодно, но все старались извлечь из ситуации максимум, и никто не роптал.
Счастливое сотрудничество русских и англичан особенно ярко проявляется в Архангельске. Русские и англичане симпатизируют друг другу и прекрасно ладят в этом городе, хотя души простого народа столь различны, а русские обычаи так не похожи на наши.
Глава IV. Стоимость жизни
Каждый раз, возвращаясь в Москву, я замечаю перемены. В прошлом году, после беспорядков,29[29] это был город с разбитыми окнами и более или менее опустевшими улицами. Нынешним летом я увидел, что жизнь кое-как залатана, а окна по большей части починены. Людей стало больше; у торгового сословия наблюдалось своеобразное процветание. Все говорили о дороговизне, и при этом у всех находилось больше денег, чтобы покупать. И все магазины процветали.
Во многих магазинах с немецкими названиями теперь вывешены объявления о том, что владельцы — русские. Впрочем, те немецкие магазины, что были разгромлены в июле 1914 года, так и не восстановились. Эйнем,30[30] знаменитый кондитер, со всеми филиалами, похоже, продал свою розничную торговлю. Первоклассный художественный магазин и издательство «Кнебель и Гроссман»31[31] вынуждены были взять государственный заём, чтобы возобновить работу и снабжать школы, но самые ценные негативы, клише и оригиналы погибли, и фирме понадобится много времени, чтобы восполнить утраченное.
Открылось множество новых кафе и увеселительных заведений — явное свидетельство того, что у людей водятся деньги. Богатые беженцы из районов, занятых немцами и австрийцами, похоже, открыли в Москве свои дела и придали городу оттенок варшавского облика: в нём будто поселилась часть избыточной варшавской живости. Можно заметить такие новые названия, как кафе «Пикадилли» 32[32]напротив магазина Филиппова.33[33]
Впрочем, за этой уличной весёлостью в глубине таится немало печали и тревоги. Как в Англии и Франции, у каждой семьи есть свой личный счёт в этой войне, и для многих этот счёт обернулся деревянным крестом над могилой. Тем не менее по улицам по-прежнему маршируют молодые, великолепные полки, и, глядя на них в новой форме, на мгновение можно подумать, будто всё только начинается, Россия лишь вступает в войну и ещё никто не погиб.
По-прежнему чувствуется воодушевление, а вместе с ним — та самая славянская терпеливость, которая не требует, чтобы всё делалось быстро. Во многих отношениях затяжная война соответствует русскому темпераменту. Самая характерная черта России — это ожидание: часами ждать билета в кассе, часами дожидаться чиновников, ждать своих денег в банке, стоять в очереди, чтобы купить билет на спектакль на следующей неделе, а если поёт Шаляпин — так и целыми днями. И теперь люди ждут с привычной бодростью и терпением.
Конечно, у тех, кто живёт в тени, хватает тягот. У них предостаточно поводов для ворчания и жалоб. В разговорах только и слышно, что о страшной «дороговизне». Красивое слово «дороговизна» означает рост цен, и в нынешнем военном сезоне оно — самое употребимое в лексиконе горожанина. С начала войны цена почти на каждый товар в России удвоилась или утроилась. Можно было бы ожидать, что подорожают именно промышленные товары, но удивительным образом, несмотря на огромное изобилие продовольствия в России и на то, что страна не может вывезти эту массу продуктов, еда в целом стала дороже, чем в Берлине.
В газете «Русское слово» опубликован длинный список сравнительных цен, из которого видно, что из шестнадцати распространённых продуктов питания в десяти случаях рост цен в Москве оказался выше, чем в Германии. Цена на баранину в Берлине выросла на 180%, а в Москве — на 281%; на свинину — на 114% в Берлине и 142% в Москве; на белый хлеб — на 27% в Берлине и 45% в Москве; на сахар — на 27% в Берлине и 57% в Москве и так далее.
Во многих районах сахар полностью исчез, и на витринах магазинов можно увидеть объявления: «Сахара нет вообще». Это означает, что нет даже грязновато-коричневого мягкого сахара, который пришёл на смену рафинаду. В Архангельске установлена фиксированная норма — 1 фунт сахара на человека в месяц, и получить его могут только постоянные жители. Мне, как приезжему, посчастливилось купить двадцать четыре кусочка по полпенни за штуку. На вокзалах во многих буфетах к чаю подают леденцы или малиновые леденцы, а к кофе — карамель в обёртке. Там, где сахар всё-таки есть, официанты имеют дерзость сами класть его вам, опасаясь, что посетитель утаит то, что ему не нужно.
Теперь карточки на сахар введены почти повсеместно, даже в деревнях. Наличие карточки даёт право приобрести указанный в ней товар. Поначалу, получив продовольственную карточку, сердце радуется. Но одно дело — иметь карточку, и совсем другое — найти бакалейную лавку, где есть что продать. Если мы введём карточки в Англии, мы, вероятно, столкнёмся с той же аномалией, хотя у нас, безусловно, больше таланта к организации, чем у русских. Чтобы карточная система на деле работала, нужна исключительная тщательность в управлении, а также высокая социальная сознательность со стороны каждого отдельного человека.
Когда в одной деревне раздали голубые продовольственные карточки, пошёл слух, будто в Россию пришёл Антихрист и раздаёт эти бумажки. Говорят, один житель иностранного происхождения скупил у крестьян все карточки по низкой цене, и теперь крестьяне спокойно покупают у него продукты — когда у него они есть.
Мясо настолько подорожало, что по всей России введены четыре постных дня: по вторникам, средам, четвергам и пятницам приходится обходиться овощами, рыбой или птицей. В эти дни нельзя продавать мясо и забивать скот. Нельзя продавать его ни в копчёном виде, ни в виде колбас. Когда эту меру ввели, мясники горестно взвыли, а коровы и телята, пожалуй, обрадовались. Зато пострадали куры. Но спросите русского — и он скажет, что страдают все. Цены на овощи выросли, цена на мясо в те дни, когда его можно купить, тоже выросла, подорожали рыба и птица. Однажды в гостинице «Националь» 34[34] в Москве я заметил цветную капусту по поразительной цене — 3 рубля 50 копеек, примерно пять шиллингов.
Из множества районов России в Петроград направлены петиции с просьбой отменить правила о постных днях. Но вряд ли эти правила отменят. В ресторанах подают такие крошечные порции, что даже за большие деньги трудно наесться. А супы, приготовленные без мяса, стоят столько же, сколько раньше, когда мясо ещё разрешалось.
Похоже, если в Британии решат ввести постные дни, их придётся делать не одним днём в неделю: ведь всегда можно купить мясо на два дня вперёд. Скорее всего, их нужно будет вводить на три-четыре дня в неделю, как в России. Но тогда у нас повторятся те же явления, которые я наблюдал здесь: цены на овощи стремительно вырастут из-за ограничения на мясо.
Сахар исчез, потому что немцы и австрийцы заняли некоторые из самых богатых свёкловичных районов России, а также несколько сахарных заводов. Кофе не хватает из-за войны с Турцией; масла и яиц — потому что крестьяне, не имея возможности купить водку, не видят особой нужды в лишних деньгах и не спешат продавать свою продукцию. Спекулянты держат большие запасы продовольствия в ледниках и ждут, пока цены поднимутся ещё выше. Банки тоже держат значительные объёмы сахара. Объяснений много.
В одной московской витрине выставлено объявление: «Мыло поступает ежедневно и продаётся кусками не менее 10 фунтов до 10 часов утра»; в других витринах — надпись: «Мыла нет», — и невольно вспоминается тот бессмысленный стишок:
Шла по улице большая медведица. Как, нет мыла? И потому она вышла замуж за парикмахера,
— в котором некая миссис Гэллоп35[35] могла бы усмотреть тайную аллюзию на Россию нынешних дней.
Стало трудно купить сапоги. Имевшиеся запасы почти исчерпаны. В витрине одного московского обувного магазина выставлена одна пара сапог — последняя. Подержанные сапоги стали ценностью. В гостиницах появились воры, крадущие обувь, и в номерах теперь можно увидеть новое объявление: «Просим не выставлять сапоги за дверь на ночь».