Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 93)
– Когда же наконец сюда дотащится наше посольство? – раздраженно спросил Бурук.
– Должно быть, они сейчас в Трейте. Там к ним еще кто-то должен присоединиться. Приплывут, никуда не денутся.
– Лучше бы им поторопиться.
– Опасаешься, что из-за воскрешения Рулада переговоры сорвутся?
– Ну, парень же не просто так вдруг оклемался: его оживил меч, – сказал торговец, продолжая глядеть на огонь. – Или тот, кто изготовил этот клинок и послал его тисте эдур. А ты обратила внимание на лезвие? Оно пятнистое. Я, как увидел, сразу вспомнил про одну из дочерей Отца-Тени. Ее еще называют Пятнистой. Кстати, как ее имя?
– Сукуль Коварная.
– Может, она и впрямь существует – богиня тисте эдур.
– В таком случае это сомнительный дар. Тисте эдур считают Сукуль капризной и своенравной особой. Ее не так почитают, как боятся. Тисте эдур поклоняются Отцу-Тени и его Дочери Сумерек – Шельтате Всеведущей. В повседневной жизни они, пожалуй, даже ставят ее на первое место.
Серена снова наполнила медную кружку настоем.
– Я сейчас пытаюсь вспомнить сказания этого народа. Знаешь, их боги и богини всегда держались на расстоянии: больше наблюдали, чем вмешивались. Я даже думаю, что тисте эдур превратили в богов своих дальних предков. Может, когда-то и жила на свете некая капризная и своенравная женщина по имени Сукуль.
Она отхлебнула из кружки и поморщилась.
– Аквитор, зря ты пьешь нерекское пойло: рискуешь прожечь себе дырку в кишках.
– Раньше нужно было предупреждать, Бурук.
– Хорошо, если не Сукуль, то кто тогда преподнес меч тисте эдур? Ведь не из воздуха же он появился.
– Не знаю.
– Сдается мне, это тебя не особо и интересует. Удивляюсь твоему равнодушию, Серена. Оно тебе не к лицу.
– Это не равнодушие, а мудрость. Я тоже, в свою очередь, удивляюсь, что ты не понимаешь разницы.
– Мудрость? Погасшие глаза… мысли, потерявшие остроту. Это и есть проявления мудрости? Она делает тебя равнодушной к кошмарному чуду, которое произошло почти на наших глазах?
– Да, Бурук. А чем еще это может быть?
– Отчаянием.
– Ну и с чего бы мне вдруг впадать в отчаяние?
– Никто, кроме тебя самой, на этот вопрос не ответит.
– Ты прав.
– И все-таки я попробую ответить.
Бурук достал флягу, вытащил пробку и сделал два быстрых глотка.
– Видишь ли, Серена, ты отличаешься излишней восприимчивостью. Для аквитора это, может, и неплохо. Но ты не умеешь отделять службу от остальной своей жизни. Зачастую восприимчивость делает тебя уязвимой. Тебя легко задеть. От каждой душевной раны остаются рубцы, и ты готова разразиться слезами, едва кто-то лишь заденет один из них.
Торговец выпил новую порцию смеси крепкого ликера и белого нектара. Зелье достаточно быстро подействовало на него. Речь Бурука сделалась смелее.
– Взять того же Халла Беддикта. Он оттолкнул тебя, но ты слишком хорошо его знаешь. Халл очертя голову несется навстречу судьбе, которую сам же и выбрал. И в результате это либо погубит его, либо здорово поломает ему жизнь. Ты не можешь оставаться сторонней наблюдательницей. Тебя так и тянет помочь бывшему стражу-посланнику. Удержать его, пока еще не поздно. Но у тебя ничего не выходит. Ты не знаешь, каким образом этого человека можно остановить, и бичуешь себя за слабость. Любопытная штука получается: Халл выбирает себе судьбу, а за его выбор отдуваешься ты. Тебе привычнее винить себя. Так легче.
Серена не впервые уже выслушивала разглагольствования Бурука. Ей не хотелось смотреть, как торговец пьянеет, слова его теряют связность, а сам он погружается в дремотное состояние. Аквитор разглядывала щербатую кружку и свои пальцы в потертых кожаных перчатках. Кое-где они почернели от соприкосновения с огнем, в других местах телячья кожа блестела, как зеркало. А под перчатками – другая кожа, ее собственная. Тоже кое-где обожженная, мозолистая. И все пальцы управляются хитроумным механизмом из костей, мускулов и жил. Какое же это чудо – человеческая рука. Сколько всего она способна держать: от простой ложки до оружия. Руки бывают умелыми и неуклюжими, немыми и говорящими. Правда, летерийцы утратили эту способность, а ведь у тех же хиротов охотники запросто переговариваются жестами, причем с не меньшим красноречием, чем словами. Жаль только, что руки не в состоянии видеть, слышать и чувствовать вкус. И плакать тоже. Наверное, потому они с такой легкостью могут убивать.
А рот умеет произносить звуки, порою ясные и отчетливые, порою – сдавленные и неразборчивые. Бывает, что злые и убийственные. И еще существуют различные нюансы: нескончаемое число оттенков и интонаций. Недаром утверждают, что языком можно воевать успешнее, чем мечами, копьями и магией. Эту войну люди ведут от рождения и до смерти, с весьма редкими передышками. Тут есть все: границы, крепости, союзники, вероломные предатели и целые поля, усеянные гниющими трупами. Словам обязательно нужны союзники, для подтверждения их правдоподобия.
Серена вдруг почувствовала себя безмерно усталой. Даже неясно, что утомило ее сильнее: внешние события или же внутренние переживания.
– Что же ты молчишь, аквитор? – спросил у нее захмелевший Бурук.
Он сидел один, в полном молчании. Накинув на сгорбленные плечи плащ из медвежьей шкуры и зажав между ног, чешуйчатых от золотых монет, меч, чья удлиненная, похожая на колокол рукоятка находилась аккурат напротив его глаз. Руладу все-таки удалось открыть глаза, и теперь они блестели, глядя из-под восковых наплывов, уродующих лоб. Он дышал неглубоко и хрипло, и звук этот был единственным, нарушавшим тишину, воцарившуюся в помещении. Затяжной разговор между Томадом Сенгаром и Ханнаном Мосагом окончился ничем. Пространные фразы и высокопарные слова обоих оппонентов лишь отодвигали неизбежный момент, когда нужно будет принимать решение.
В Круглом зале сидели и стояли сотни тисте эдур. Никто не осмеливался пошевельнуться или заговорить. На всех давило ощущение полнейшей беспомощности.
Томад Сенгар исчерпал весь запас доводов в защиту младшего сына. Какая-то неведомая сила вдруг лишила его уверенности. И страшнее всего, что эта сила исходила от самого Рулада, застывшего под плащом, от его глаз и от меча с необычным лезвием.
Ханнан Мосаг стоял на помосте. Он медленно повернул голову к Руладу. Глаза короля-колдуна остановились на младшем Сенгаре. Взгляд его был холодным и оценивающим.
Рулад обязан отдать меч. Тянуть время и дальше попросту недопустимо. Повеление Ханнана Мосага не будет считаться выполненным, пока Рулад сам не вручит клинок королю-колдуну. Вплоть до этого момента на четверых братьях Сенгар и двоих братьях Бун будет лежать пятно бесчестия.
Теперь все зависело от Рулада. Одно движение, и позорное пятно исчезнет.
Рулад не двигался.
Трулль сомневался, способен ли их брат произнести хоть слово, поскольку его грудь была сдавлена тяжестью монет. Бедняга и дышал-то с превеликим трудом. Странно, что ему еще как-то удавалось удерживать руки на рукоятке меча. Из худощавого, гибкого юноши Рулад превратился в звероподобную глыбу.
Дышать было трудно не только Руладу. Влажный, спертый воздух Круглого зала насквозь пропитался едва сдерживаемым ужасом. Дым от очага и факелов лишь усугублял зловоние. А за окном без устали барабанил дождь, потоки воды стекали по толстым доскам, которыми были обшиты стены.
– Меч останется у меня, – непривычно тонким голосом произнес юноша.
– Это исключено, Рулад Сенгар! – воскликнул король-колдун, и страх блеснул в его глазах.
– Меч мой.
Король-колдун отпрянул, словно бы его ударили по лицу.
С каждым произнесенным словом голос Рулада крепнул.
«Интересно,
Трулль повернулся к Фэру. Их глаза встретились. Старший брат понял немой вопрос, но лишь покачал головой.
Завеса бесстрастия, долго сохраняемого Томадом, вдруг прорвалась. Труллю показалось, что отец старится буквально у них на глазах.
– Рулад, кто дал тебе этот меч? – глухо спросил Томад Сенгар.
Юноша попытался улыбнуться:
– Меч мне дал тот, кто нынче правит нами. Тот, с кем Ханнан Мосаг заключил договор. Нет, отец, это не один из забытых предков. Это наш новый… союзник.
– Не тебе рассуждать об этом! – бросил Руладу король-колдун, голос которого дрожал от ярости. – Этот союз…
– Этот союз ты собирался разрушить! – почти выкрикнул Рулад. Он резко подался вперед, обжигая собеседника взглядом воспаленных глаз. – Настоящие тисте эдур так не поступают. Да, раньше ты правил нами, Ханнан Мосаг. Но больше тебе доверять нельзя. Настало время перемен.
Молодой человек стремительно поднялся. Как ни странно, он не качался под тяжестью монет, а стоял на ногах твердо и уверенно, выпрямив спину и высоко подняв голову. Затем Рулад сбросил плащ и остался в панцире из монет. От золотой маски его лица исходило нескрываемое презрение.
– Этот меч по праву принадлежит мне, Ханнан Мосаг. Я достоин владеть им, а ты – нет. Если желаешь поведать нам тайны меча, расскажи. Пусть все узнают о самой древней лжи! Говори, король-колдун!
– Я ничего не скажу.
Рулад шагнул вперед:
– Тогда… преклони передо мной колени.
– Рулад! Что ты творишь?!
– Помолчи, отец! Встань передо мной на колени, Ханнан Мосаг, назови меня братом и принеси клятву верности. И не бойся, что потом я прогоню тебя прочь. Я нуждаюсь в тебе. Мы все нуждаемся в тебе и твоих к’риснанах.