Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 92)

И жгут глаза слезы,

Не пролитые мною.

А выцветшие паруса

Над горизонтом парят.

И я вечно теряюсь в догадках:

Сюда плывут или вдаль?

Я вечно теряюсь в догадках,

Глядя на чрево моря.

Его разрывают беззвучные крики:

Все дальше, и дальше, и дальше они.

Удинааса вдруг потянуло на морской берег. Он и сам не знал, какие откровения силится прочесть его смертная душа на границе суши и воды и еще дальше, в неведомых морских глубинах. Песок и камешки под ногами нашептывали ему о зыбкости мира, о том, что все прочное и крепкое когда-нибудь непременно рассыпается в прах.

Мир точнее любого зеркала отражает человеческую душу. Нужно только научиться видеть эти отражения в самых обыденных вещах. Мир расскажет тебе обо всем – сумей лишь спросить. И тебе решать, принять или отвергнуть его истины.

Удинаас сидел на обрубке древесного ствола, наполовину вросшего в песок. Волны лениво лизали его сапоги. Море не ужасало и не восхищало летерийца: тот принимал его таким, какое оно есть. Море изобиловало воспоминаниями прошлого; настоящее лишь свидетельствовало о них, подготавливая благодатную почву для будущего. Приливы, подвластные жестокосердной луне, были сродни событиям неумолимой жизни. Их, как и приливную волну, не остановишь и не отбросишь назад.

Каждый год море непременно утягивало к себе одного или нескольких летерийских рабов, которые ставили сети. Иногда волны выбрасывали на берег их распухшие, изъеденные крабами тела. Находили на берегу также и трупы жертв неведомых морских сражений и кораблекрушений. Эти прибивало вместе с обломками судовых снастей. Море забирало живых и возвращало мертвецов. Был ли в этом какой-то смысл? Вполне возможно, что да.

Сил Удинаасу хватало лишь на то, чтобы следить за игрой волн, бьющихся о гряду далеких скал. Миг – и утесы одевались в белое пенное кружево, которое в следующее мгновение исчезало. Наверное, и в этих извечных повторениях тоже таился какой-то смысл. А в серых небесах? В хищных криках чаек? В туманной завесе дождя, которую рвал и комкал стонущий ветер? В песке, ускользавшем из-под промокших сапог?

Но сейчас летериец думал не об этом. Его мысли были заняты Ведьминым Перышком. Девушка убежала из Дома мертвых; та, кому он бросил под ноги свое сердце, надеясь, что она хотя бы мельком взглянет на его дар или… поднимет подношение и проглотит с довольной ухмылкой голодного зверя. Удинаас ждал чего угодно, только не этого поспешного бегства.

Сам он лишился сознания в Доме мертвых, провалившись в черную пустоту. Рабы отнесли Удинааса в его каморку. Сколько он там проспал? Тоже вопрос без ответа. А когда проснулся, в просторном жилище Сенгаров было совершенно пусто. Ни хозяев, ни рабов. На столе – никаких следов трапезы. В очаге – толстый слой пепла, сквозь который просвечивали последние догорающие угли. Снаружи доносились негромкие завывания ветра и стук дождя.

Мысли путались. Руки слушались плохо. Кое-как Удинаас сумел раздуть в очаге огонь. Подбросил дров. Потом надел чей-то плащ и вышел из дому. Вокруг не было ни души. Он побрел к берегу моря. Зачем? Возможно, чтобы посмотреть на унылые волны под унылым небом, послушать ветер, дождь и птичьи крики. Но даже в окружении звуков Удинаас был совсем один.

Оживший Рулад… Юная летерийская ведьма, отказавшаяся помочь соплеменнику…

Должно быть, сейчас местная знать собралась в крепости у короля-колдуна. Небось спорят так, что только искры во все стороны летят. И островком в этом море яростных страстей остается Рулад Сенгар. Золотой панцирь из монет, куски воска. Едва ли парень в состоянии сделать хоть шаг, неся на себе такую тяжесть.

Удинаас потрудился на совесть. А теперь придется… все снимать. Это невероятно больно, но иначе нельзя. Нужно торопиться, пока монеты не вросли в ожившую кожу.

Рулад – не труп. Однако и неупокоенным его тоже назвать нельзя: те не кричат от боли. Младший сын хозяев ожил. Это все, что мог сказать о нем Удинаас. Все чувства Рулада напряжены, разум его бурлит. Он попал в золотую западню.

«А разве мы, летерийцы, не находимся в ней с рождения? – думал Удинаас. – Сколько я сам барахтался в этом капкане, пока не оказался здесь. Человек из золота. Символ, понятный моим соотечественникам, но не тисте эдур».

Мысли в голове мелькали и пропадали. Но одна так и крутилась с назойливостью осенней мухи: «После всего, что с ним случилось, Рулад повредится умом». Удинаас почти не сомневался в этом. Шутка ли, вернуться, по сути, в чужое тело, уже почти отданное лесу, листьям и земле. Где странствовал все это время юный воин? Кто вернул его обратно и зачем?

«Все дело в мече, – догадался раб. – Должно быть, парня воскресил этот клинок, который он не выпускал из рук, даже будучи мертвым. Как же его братья не поняли, что здесь не все так просто? Смерть была лишь промежуточным пунктом. Руладу предстоит выполнить некую миссию».

А ведь изначально меч предназначался для Ханнана Мосага. От кого же исходит этот странный дар?

Пока Удинаасу было ясно одно: меч король-колдун не получит, поскольку Рулад теперь ни за что с ним не расстанется. И если уж на то пошло, не обрушится ли вся мощь диковинного оружия на самого Ханнана Мосага?

Союз племен держался лишь на силе короля-колдуна. Теперь тисте эдур могут запросто смести и его самого, и к’риснанов, если только… Рулад Сенгар не подчинится королевской воле.

Возможно, все было бы проще, попади клинок в руки Фэра, Трулля или даже Бинадаса. Однако меч избрал своим хозяином Рулада – неопытного воина, честолюбивого мальчишку с мятежной душой и бегающими глазами. Ох и наломает он дров! Хотя, может, случившееся изменило Рулада? Правда, Удинаас в этом сильно сомневался.

«А ведь это я вернул его к жизни. Я успокоил беднягу, когда он так страшно кричал. Я не дал парню сойти с ума и помог ему вспомнить, кто он такой».

Вот только благо он сотворил или зло? Может, не надо было вмешиваться? Удинаас впервые задумался, уж не совершил ли он непоправимой ошибки.

«А теперь я из раба семьи Сенгар превратился в личного раба Рулада».

Закоченевшие ноги летерийца были по щиколотку в воде. Начинался прилив.

Бурук Бледный поддел носком сапога выкатившееся из костра полено и закинул его обратно. Влажная кора зашипела. В ноздри торговцу ударил едкий дым.

– Все вокруг прямо как вымерло, – проворчал Бурук. – Похоже, мы остались наедине с призраками.

На плоском камне стоял помятый котелок с каким-то настоем. Котелок недавно сняли с огня, и его ручка обжигала даже сквозь перчатку. Серена налила себе кружку темного варева и залпом проглотила его. Во рту осталась вязкая горечь. Дрянное пойло, но хотя бы горячее.

– Сколько это еще будет продолжаться? – спросил купец.

– Умерь свое нетерпение, – посоветовала ему аквитор. – Не знаю, к какому решению придут тисте эдур. Если оно вообще достижимо. Мы собственными глазами видели Рулада. Покойник ожил, но слишком поздно.

– В таком случае Ханнану Мосагу нужно было просто оттяпать парню голову.

Серена промолчала. Отчасти Бурук был прав. Обычаи обычаями, но вряд ли тисте эдур когда-нибудь сталкивались с ожившим мертвецом.

Они с Буруком стали очевидцами того, как Фэр и Трулль вынесли из Дома мертвых блестящую, облепленную воском глыбу, в которую превратился Рулад. Распухшие веки, потеки воска. Его голова приподнялась и тут же снова упала на грудь. Слипшиеся от воска волосы напоминали обрывки парусов. Из раскрытого рта беспрерывно капала слюна. Братья понесли Рулада в крепость.

На мосту и по обеим его сторонам собирались тисте эдур. Простолюдины. Знать. Их были сотни, но летерийских рабов было еще больше. Все молча стояли и смотрели, объятые ужасом. Затем многие тисте эдур двинулись в сторону крепости. Рабы тихо исчезли.

Серена подозревала, что Ведьмино Перышко решила раскинуть черепки, но на этот раз избрала более укромное место, чем тот сарай, где она гадала в прошлый раз. Аквитор нарочно сходила туда. Сарай был пуст.

Время ползло еле-еле. Повозки Бурука и шатры нереков превратились в маленький остров, со всех сторон окруженный неизвестностью.

Чтобы хоть чем-то занять взбудораженный разум, женщина стала думать о том, куда мог отправиться Халл. Если верить слухам, где-то на северо-востоке, в нескольких днях пути отсюда, лес скрывает древние развалины. И якобы там, наряду с обычными камнями, есть что-то громадное и таинственное. Сам лес очень, очень стар, и земля под ним густо удобрена событиями прошлого. Возможно, он пережил не один круг завершения, когда многое рушилось и исчезало, освобождая пространство для нового мироустройства. Уставшая, изможденная земля исцелялась таким образом.

Земля – да, но вовсе не обязательно те, кто на ней жил. Что люди, что звери вдруг переставали давать потомство, и однажды неизбежно наступал день, когда умирал последний из них. Никто не знает, сколько человеческих племен и пород животных безвозвратно исчезли во время прошлых циклов.

Мысли о сотнях и тысячах лет странным образом успокаивали. Они уносили сиюминутные тревоги, раздвигая границы дня сегодняшнего. Даже высокие горы издалека выглядят плоскими, а долины между ними и вовсе не видны. Когда думаешь в таком ключе, страх отступает.

А самообладание сейчас ценится дорого и, похоже, с каждым днем будет лишь расти в цене.