Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 76)
– Очень велик. Но в курганах достаточно золота. Я непременно расплачусь. Если не за себя, то хотя бы за внуков. Они живут в Трейте. Думаю, мне и на себя хватит. А разве ты, Удинаас, не мечтаешь о том же?
– Не все долги возможно заплатить золотом. Лично я мечтаю не о богатстве.
– Это верно, – снова заулыбался Ирим. – Ты грезишь о том, как бы покорить сердце девчонки. Но Ведьмино Перышко по происхождению настолько выше тебя, что тут вряд ли и сам Скиталец поможет. Ох, бедняга. Глядя на тебя, нам остается лишь с грустью качать головой.
– Скажи уж лучше – с жалостью, – поправил его Удинаас. – Сундук оставьте здесь. Ближе не надо. А теперь идите. Вам нельзя здесь оставаться.
– Я бы и так ни за что не остался, – поморщился Хулад. – Ну и вонища! И как только ты это выдерживаешь?
– Передайте Уруте, что я начал готовить тело к погребению.
Время для уединения было совсем даже неподходящим, и тем не менее Трулль оказался один. Он вовсе не стремился к этому, а теперь и сам не мог понять, когда успел добраться до родного дома. Молодой человек стоял возле семейного дерева Сенгаров, из кривого ствола которого торчало острие меча. Жарко пылал очаг, но Трулль чувствовал, что тепло еще не скоро доберется до его костей. Вся одежда на нем была насквозь мокрой.
Он ушел, оставив короля-колдуна и отца с матерью вести словесные баталии. Ханнану Мосагу любой ценой нужно было заполучить меч, а Томаду и Уруте – уберечь тело младшего сына, погибшего чистокровным воином. Правда была на стороне родителей, а король-колдун своими настойчивыми требованиями рисковал утратить уважение тисте эдур.
Зря он вел себя так несдержанно. Надо было сделать все тихо, чтобы никто не знал. Неужели Ханнан Мосаг не понял причины «неуступчивости» мертвого Рулада? Сюда наверняка примешана магия, и разбираться в ее особенностях следовало спокойно и вдумчиво.
«А вдруг ни сам король-колдун, ни его к’риснаны не сумеют сломить чужие заклинания? – подумал Трулль. – Тогда… тогда придется отсечь Руладу пальцы».
Эта мысль не испугала его и не показалась кощунственной. Смерть оборвала связь тела с душой. Труп, обложенный льдом, лишь внешне напоминал брата. От прежнего Рулада там ничего не осталось.
Но хуже всего, что стычка Ханнана Мосага с Сенгарами стала достоянием многих ушей и глаз. По традиции всякая ссора между знатными родами не могла просто утихнуть. Она должна была разрешиться, причем вполне определенным образом.
«Так ли все это важно? Плохо, что я не доверял Руладу. Я перестал доверять младшему брату задолго до того, как он уснул в карауле. Увы, это правда. Меня одолевали сомнения».
Труллю стало невыразимо больно. Телесные страдания не шли ни в какое сравнение с терзаниями души. Казалось, ее обдавало кипящей кислотой. Трулль словно бы взрастил внутри себя демона, громадного, ненасытного, и теперь мог лишь беспомощно наблюдать, как тот пожирает его душу. Сожаление, растущее чувство вины, раскаяние – все это зубы демона.
«Отныне мы обречены держать ответ за смерть Рулада. Снова и снова. Неужели такова наша участь – мучиться под бременем неведомого?»
Труллю вдруг вспомнилось, что сцену возле моста наблюдали чужестранцы. Его аж передернуло. Он узнал непрошеных свидетелей: то были летерийский торговец и его аквитор. Лазутчики, заранее посланные сюда Эзгарой Дисканаром.
Повздорив с Томадом и Урутой, Ханнан Мосаг допустил несколько грубейших промахов. Былое уважение Трулля к королю-колдуну сильно пошатнулось. Как же Сенгару сейчас хотелось повернуть время вспять, вернуться на целую луну назад, в те дни, когда все казалось ему простым и ясным.
В мозгу отчетливо всплыла картина: вот он бежит по лесу, торопясь поскорее принести в деревню тревожную весть. Но за спиной нет копья: оно осталось на берегу, в груди дерзкого летерийца. В ногах – железная тяжесть, сапоги негромко стучат по вьющейся меж деревьев тропе. На тропу падают тени, отчего она кажется пятнистой… Видение сопровождалось непонятным чувством; он словно бы упустил что-то важное. Некий знак, оставшийся незамеченным. Так бывает, когда войдешь в помещение, из которого кто-то только что вышел. Самого человека уже нет, а следы его присутствия остались. Но тогда вокруг были не стены дома, а стена леса, священные земли хиротов. И где они, знаки? Его путь с побережья в деревню был однообразным и даже скучным. Тогда что же не дает ему покоя?
Внезапно молодой человек сообразил, что на их пути сквозь ледяную пустыню наверняка тоже встречались важные знаки, которые они проморгали. Нет, вовсе не по рассеянности; просто тогда все внимание воинов было подчинено другой цели: вернуться живыми.
Трулля охватило предчувствие неотвратимо надвигающейся беды. Даже не предчувствие, а уверенность: должно случиться что-то ужасное, причем уже совсем скоро.
Он в одиночестве стоял возле семейного дерева, глядя на острие старинного меча и не в силах сделать ни шагу.
Тело Рулада Сенгара насквозь промерзло. Сейчас оно бревном лежало на каменном помосте. Голова юноши была откинута назад, глаза зажмурены, а рот, наоборот, довольно широко открыт, словно бы в мгновение гибели Рулад пытался в последний раз втянуть в себя воздух. Мертвые руки крепко сжимали рукоятку странного меча с пятнистым лезвием, которое покрывала корочка льда со следами засохшей крови.
Удинаас привычно залепил воском ноздри и ушные отверстия усопшего. Летериец держал наготове щипцы, дожидаясь, когда первые золотые монеты как следуют нагреются на железном листе. Весь ритуал погребения подчинялся неизменным правилам, и накладывать монеты на тело знатного покойника следовало определенным образом. Движения, отупляющие своим однообразием. После них всегда чувствуешь себя уставшим и опустошенным. Положение Удинааса облегчалось лишь тем, что сейчас рядом не было вдов и никто не следил за каждым его жестом.
Но раба можно заставить выполнять любые приказы хозяев: такова была страшная правда, признать которую отваживались очень немногие летерийцы, попадавшие в неволю. Этим оправданием, словно дурманом, рабы глушили душевные терзания. Если хочешь жить, надо делать, что тебе велят. Это «что велят» могло относиться буквально ко всему: от уборки в доме до… убийства.
И только со смертью тисте эдур все менялось: тот, кто повелевал десятками и сотнями рабов, попадал в руки одного из них.
Очередное тело. Молодое, но уже принадлежащее смерти. Тисте эдур одевают своих покойников в панцирь из монет, тогда как летерийцы заворачивают усопших в полотно, кладут в каменные ниши и заливают свинцом все щели. И те и другие пытаются спрятать мертвеца, только бы не видеть выражения ужасающего безразличия, застывшего на неподвижном лице.
Ритуал покрытия покойника монетами всегда начинался с глаз. Открыты они или закрыты – значения не имело.
Удинаас зажал щипцами первый золотой диск. Главное – не перегреть его, иначе глаза не выдержат жара и вытекут. Он сам однажды видел такое, правда давно, когда еще только учился этому ремеслу у другого раба. Тот был уже стар и по рассеянности передержал монету на огне. Глаз покойника в буквальном смысле испарился, оставив после себя облачко зловонного пара, а металл впечатался в пустую глазницу.
Удинаас повернулся на своем трехногом табурете и осторожно, чтобы не выронить монету, нагнулся над лицом Рулада. Еще через мгновение горячий золотой кружок лег на веко младшего Сенгара.
Послышалось негромкое шипение. С поверхности века быстро испарилась вся влага, и монета плотно вросла в кожу.
То же самое Удинаас проделал и со вторым глазом.
От жары, царившей внутри Дома мертвых, труп Рулада начал оттаивать. Удинаас планомерно обкладывал монетами туловище. Он понимал, почему мертвый Рулад словно бы шевелится, но все равно каждый раз вздрагивал. Согнутая спина покойника распрямилась, отчего локти с мягким стуком опустились на каменное ложе, по которому стекали струйки талой воды. Казалось, тело рыдает, оплакивая собственную участь.
Жаркий и влажный воздух помещения густо пропитался зловонием обожженной кожи. Тело Рулада Сенгара преображалось, одеваясь в блестящие доспехи. Удинаас поймал себя на мысли, что занятие это мало отличается от починки сетей.
Начав с груди мертвеца, Удинаас постепенно двигался к его животу, замазывая каждую рану смесью глины и особого масла. Вначале монеты выкладывались по ее краям, и лишь потом закрывалось само поврежденное место. А Удинаас опускался все ниже. Чресла, бедра, колени, лодыжки, верхние части ступней. Потом плечи, предплечья и руки до локтя. Ниже локтя раб выложил только два ряда монет.
Чтобы хоть как-то развлечь себя, он считал монеты. Их набралось уже сто шестьдесят три.
Летериец отер пот со лба, затем встал и на задубевших ногах проковылял к котлу с расплавленным воском. Он не знал, сколько времени уже прошло. Смрад подавлял голод, но не жажду. Удинаас, пока работал, влил в пустой желудок полдюжины кружек холодной воды. Дождь все так же барабанил по крыше и мягко шелестел по песку вокруг Дома мертвых. Деревня замерла. Удинаас знал: пока он не выйдет сам, его никто не потревожит.
Находиться наедине с мертвецом становилось все невыносимее. Теперь раб даже сожалел, что рядом нет вдов. Они бы сейчас поочередно накладывали монеты, а он бы только следил за жаровней. В последний раз Удинаас работал в одиночестве, когда готовил к погребению отца Уруты, погибшего в битве с арапаями. Но тогда он был моложе, действо завораживало его, а собственная роль казалась значительной.