Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 73)
Вифалий напрягся, удерживая обмякшее тело спутника:
– Хватит выкаблучиваться. Вставай уже!
– Мне плохо! Я умираю!
– Говорю тебе, не раскисай! Держись на ногах!
Встряхнув юношу, Вифалий оттолкнул его от себя. Тот пошатнулся, но устоял. Потом медленно выпрямился, хватая ртом воздух. Беднягу колотило, как в лихорадке.
– Как здесь холодно…
– Худ тебя побери, приятель! Да тут настоящее пекло. С каждым днем все жарче и жарче.
Парнишка обхватил себя руками.
– А ты давно здесь… находишься? – спросил он.
– Дольше, чем мне хотелось бы. Но мы не всегда вольны выбирать. Что я, что ты – мы оба сейчас в одинаковом положении. Чую, наш хозяин уже начал терять терпение. Идем.
Юноша поплелся за ним.
– А почему ты сказал «наш»?
– Что, в самом деле? Так и сказал?
– Где моя одежда? Где мой… нет, больно вспоминать. Не обращай внимания.
Они поднялись на холм и пошли дальше, цепляясь ногами за жесткие стебли травы. Нахты устремились следом, подпрыгивая и улюлюкая.
Впереди виднелся шатер, ветхий и грязный. До него было шагов двести. Стенки шатра выцвели от солнца. Полог был широко откинут, и наружу выползали струйки серо-коричневого дыма. Внутри восседала какая-то сгорбленная фигура в плаще с глубоко надвинутым капюшоном.
– Это и есть твой хозяин? – спросил юноша. – Так ты что, его раб?
– Я ему служу, но не принадлежу.
– А кто он такой?
– Бог, – ответил Вифалий, обернувшись к своему спутнику.
На лице у того ясно читалось недоверие. Мекрос криво усмехнулся и пояснил:
– Он знавал лучшие дни.
Нахты остановились и улеглись в траву, сбившись в кучку.
Вокруг шатра травы не было. Вифалий и юноша подошли к пологу.
– Я нашел его на берегу, – обратился к сидящему внутри мекрос. – Успел раньше чешуйчатых чаек.
Лицо Увечного Бога, как всегда, было скрыто капюшоном. От жаровни поднимался едкий дым. Из складок плаща высунулась худая скрюченная рука.
– Подойди ближе, – прохрипел бог. – Садись.
– Имей в виду, я тебе не поклоняюсь, – дерзко ответил юноша.
– Садись, воин. Да будет тебе известно, слова нисколько меня не задевают. Особенно глупые.
Парнишка нерешительно потоптался на месте и сел, обхватив руками дрожащие плечи.
– Мне холодно, – стуча зубами, сказал он.
– Вифалий, подай нашему гостю теплую шкуру.
– Шкуру?! Да откуда ей у нас… – начал было возражать оружейник и осекся.
В двух шагах от него и впрямь лежала медвежья шкура. Он поднял ее и передал юноше.
Увечный Бог бросил на угли щепотку семян. Они громко затрещали. Жаровню окутал сизый дым.
– Ну что ж… – произнес Скованный. – Грейся, воин, а я пока расскажу тебе, что такое мир и чем он отличается от войны. История неумолима. В этом способен убедиться даже самый рассеянный из смертных. Правда, ему требуется время, чтобы понять: события повторяются не просто так. Ты наверняка полагаешь, что мир – это просто период, когда нет войны? Что ж, при поверхностном взгляде так оно и есть. Но позволь, мой юный друг, перечислить тебе кое-какие отличительные черты мирного времени. Оно заметно притупляет чувства. Моральные нормы обесцениваются, нравы начинают стремительно падать, а тяга к низменным удовольствиям, напротив, резко увеличивается. Такие качества, как честь, верность, жертвенность, превращаются в ярко раскрашенные подделки, в мелкую монету, которой оплачивают самую ничтожную работу. Чем дольше длится мир, тем чаще произносят эти слова, все больше лишая их силы. Повседневная жизнь наполняется жеманством и слезливостью. Буквально все оборачивается пародией на себя. А неприкаянность и беспокойство духа только нарастают.
Увечный Бог умолк. Некоторое время он шумно и хрипло вдыхал дым, борясь с подступающим кашлем.
– Думаешь, я просто оказался во власти мрачных мыслей? Не торопись с выводами. Я еще не закончил свой рассказ о мирном времени… Старые воины сидят в тавернах, вспоминают боевую молодость и вздыхают о прошлом, когда все было простым и ясным. Они прекрасно видят, какой упадок царит вокруг. Им больно, что в людях не осталось былого уважения ни к ним, ни к их подвигам. А ведь они храбро сражались за свою страну, за своего правителя. Они защищали благополучие соплеменников.
Старые солдаты понимают: забвение прошлого чревато утратой будущего. Молодежь не должна вырастать в благодушии. За пределами государства всегда найдутся враги, а если таковых нет, их нужно придумать. Например, вспомнить давнишние преступления, оставшиеся безнаказанными. Тут уж все можно пустить в ход: и пренебрежительное отношение соседних стран, и открытые оскорбления. Прекрасное средство – внезапно возникшая угроза там, где еще вчера ее не было. На самом деле причины вообще не важны. Значение имеет лишь то, что из застоя мирных лет начинают проступать очертания грядущей войны. Обвал в горах начинается с маленького камешка. Когда процесс запущен, его уже не остановишь.
Кажется, что все происходит само собой. Старые воины вновь ощущают почет и уважение. Они довольны: молодежь с раскрытым ртом слушает их рассказы и рвется в бой. Правитель, может, и страшится затевать войну, но понимает, что тем самым избавится от многих забот внутри страны. А как оживает армия, истомившаяся от безделья! В плавильнях текут огненные реки, в кузницах, словно колокола храмов, звенят молоты, кующие новое мечи и доспехи. Торговцы зерном, оружейники, портные, лошадники и множество иных поставщиков радостно потирают руки, предвидя скорое обогащение. Страна обрела новую силу, новое дыхание, а кучке недовольных быстро затыкают рот. Опасность быть обвиненным в государственной измене и окончить жизнь на плахе столь же быстро переубеждает сомневающихся.
Увечный Бог простер к гостю костлявые руки:
– Мир, мой юный друг, рождается из желания обрести покой, когда война затянулась и солдаты устали от сражений. Но затянувшийся мир изнуряет еще сильнее. А умирает он от ложных воспоминаний. Я сказал, от ложных воспоминаний? Должно быть, в моих словах слишком много яда. Ничего не поделаешь: я слишком стар и очень многое видел на своем веку. А потому невольно задаюсь множеством вопросов. Существуют ли вообще честь, верность и жертвенность? Не порождаются ли эти прекрасные качества исключительно отчаянием и безвыходностью положения? И что превращает их в пустые слова, которые обесцениваются оттого, что их слишком часто произносят? Наконец, каковы духовные законы цивилизаций и почему смертные постоянно искажают и осмеивают их?
Увечный Бог повернулся к Вифалию:
– Вифалий из Третьего города мекросов! Ты воевал. Ты ковал оружие. Ты видел верность и честь, мужество и жертвенность. Что скажешь обо всем этом?
– Пожалуй, я лучше промолчу, – ответил оружейник.
Увечный Бог зашелся каркающим смехом:
– Боишься разгневать меня? Не бойся. Высказывайся свободно. Я позволяю.
– Я достаточно сиживал в тавернах с бывалыми воинами. Они сохранили здравый рассудок. Они помнили страх и ужас битв и нисколько не тосковали по войне. Хочешь знать, велись ли у нас бесконечные разговоры о днях молодости? Нет. Говорили ли мы о войне? Очень редко. И старались всячески избегать этой темы.
– Почему?
– Потому что во время подобных бесед оживают лица погибших товарищей. Одно за другим, и все такие молодые. Оборвавшиеся жизни и вечность смерти. А разговоры – лишь жалкий миг воскрешения из небытия, куда погибшим придется вернуться опять. Верность – не предмет для обсуждения. Честь необходима, чтобы выдержать испытания, а мужество – дабы остаться в живых. Все эти качества, Скованный, требуют молчания.
– Ты прав, – прохрипел Увечный Бог, наклоняясь вперед. – Но как часто о них говорят в мирное время. Эти слова не устают повторять, как будто достаточно лишь их произнести, чтобы самому сделаться достойным человеком. Тебя не коробило, когда ты слышал их буквально на всех углах? Не выворачивало наружу кишки, не хватало за глотку? И ярость в душе не закипала?
– Закипала, – прорычал Вифалий, – особенно когда эти слова трепали, поднимая людей на новую войну.
Бог некоторое время помолчал, потом откинулся назад и сделал выразительный жест рукой, будто отмахиваясь от того, что сказал оружейник. Его внимание полностью сосредоточилось на юноше.
– Мир – это проклятие. Яд, ослабляющий дух. Ответь мне, воин, ты уже проливал кровь?
Парнишка вздрогнул. Лицо его скривилось. Чувствовалось, что ему страшно.
– Кровь? О да, ее пролилось немало… везде… Не могу… не… Дочери Отца-Тени, заберите меня!
– Ты напрасно их зовешь, – язвительно прошипел Увечный Бог. – Тебя забрал я. Я тебя выбрал. А знаешь почему? Потому что твой король меня предал! Он жаждал силы. Я обещал ему помочь. Но сила твоему королю требовалась не для новых завоеваний. Он всего лишь хотел сделать себя и свой народ непобедимыми. – Узловатые пальцы сжались в кулаки. – Этого мало!
Скованный зашелся надсадным кашлем. Даже сквозь складки плаща было видно, как сотрясается его тело. Прошло довольно много времени, прежде чем кашель утих. Увечный Бог швырнул на угли очередную щепотку семян и шумно вдохнул едкий дым.
– Рулад Сенгар, ты получишь от меня дар. Ты понимаешь?
Юный воин снова задрожал. Губы у него посинели, а на лице отчетливо читался ужас.
– Значит, я действительно умер, – прошептал он.
– Дар отличается от подарка тем, что за него надо платить. Знай, Рулад Сенгар: внутри этого меча скрыты силы. Да такие, что и вообразить невозможно. Но они не станут служить тебе просто так. Придется заплатить. В смертельной битве. Пожалуй, я должен уточнить: смертельной для тебя, Рулад Сенгар.