Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 63)

– Как прикажете, госпожа, – поклонившись, ответил летериец.

– И поищи себе целебную мазь для рук. Скажешь, что я велела, – добавила Урута.

– Благодарю, госпожа.

Урута, Майена и рабыни вошли в дом.

Удинаас продолжал глядеть на рыбий глаз. Потом поморщился и большим пальцем выковырял его.

Ливень все не утихал. Серена Педак стояла на берегу залива. Струи дождя хлестали по серым волнам, отчего морская вода казалась покрытой колючками. Волны с шипением накатывали на берег, становясь все тоньше, после чего отступали, оставляя мокрые гладкие камни.

Близилось время сумерек. Деревня затихла. Серена кое-что знала об отношении тисте эдур к сумеркам, но сейчас аквитор думала о летерийских рабах.

Оказывается, ее соплеменники сумели великолепно приспособиться к рабству. Если бы они не попали к тисте эдур, то всю жизнь привычно мечтали бы о свободе… вплоть до того трагического момента, когда вдруг осознаешь: жизнь на исходе, а никакой свободы нет и в помине. Свобода почему-то всегда оставалась недосягаемой. Во имя нее приносились жертвы, каждая из которых имела красивое имя. Тем не менее отказ от свободы (добровольный или вынужденный) вовсе не был святотатством. Ведь свобода не являлась богиней. А будь она таковой, ее лик, обращенный к верующим, щедро дарил бы им язвительную насмешку.

Рабство лишало летерийцев не свободы, а призрачного, неосязаемого права на нее.

Тисте эдур не признавали никаких долгов, тяготевших над их рабами на родине. Здесь у невольников была лишь одна обязанность – добросовестно исполнять все, что велят хозяева. За это они получали пищу и кров над головой. Рабам позволялось жениться и выходить замуж, а их дети не наследовали долгов родителей. Тисте эдур не заставляли рабов трудиться до изнурения, тогда как в Летерийском королевстве люди сами были вынуждены искать дополнительный источник доходов, чтобы заплатить хотя бы часть вечно растущих долгов. Сколько ни пыталась Серена обнаружить хоть что-то трагическое в участи своих соплеменников-рабов, ей не удавалось этого сделать.

Мысли аквитора перекинулись на молоденькую девушку по имени Ведьмино Перышко. Серена вдруг представила себе чародейку из далекого прошлого, в смешном старинном одеянии. Кем она была, та колдунья? Прирожденной гадательницей, которая раскладывала черепки не ради звонких монет в кошельке, а просто откликаясь на просьбы соседей. Возможно, мать девушки и не знала истинного смысла имени, которым назвала дочь. Скорее всего, в деревне хиротов даже не было черепков и никто из летерийцев не собирался по ночам, чтобы услышать странные пророчества. Сомнительно, чтобы девушка с этим необычным именем вообще умела гадать.

Неподалеку, со стороны речного устья, послышался хруст камней. Повернувшись, Серена увидела подошедшего раба. Он присел на корточки и зачем-то опустил руки в холодную пресную воду. Интересно, с какой целью?

Любопытство заставило Серену подойти ближе.

Раб смотрел на нее с уважением, но настороженно.

– Аквитор, у тисте эдур это время считается особым, – тихо сказал он. – Лучше молчать.

– А разве мы с тобой тисте эдур? – с вызовом спросила женщина.

Раб вытащил из воды покрасневшие, распухшие руки. Серене было неловко спрашивать, что с ним произошло.

– Но мы на их земле, аквитор, – все так же тихо произнес он. – А в это время из нее истекает сила Куральда Эмурланна.

– Ну и что? Мы же с тобой летерийцы.

– Я, аквитор, еще и раб, живущий здесь. – Мужчина как-то странно улыбнулся.

– Знаешь, я как раз думала о судьбе своих земляков. О том, что, попадая в рабство, вы освобождаетесь от долгов. Скажи, вам от этого становится легче?

Летериец уселся на корточки. Вода стекала с его рук. Дождь прекратился, сменившись туманом, что наползал из леса.

– Долги не исчезают, аквитор, – вдруг сказал раб. – Тисте эдур нет дела до нашего прошлого. Но среди рабов все обстоит по-прежнему: сословия, долги. Их некому платить, но о них помнят.

Серена не верила своим ушам.

– Но ведь это сущее безумие! – воскликнула она.

Ее собеседник снова улыбнулся:

– Хозяевам важно, чтобы мы работали на них. Наша жизнь их не волнует. А летерийцы везде остаются летерийцами. Мы уже давно не держали в руках никаких денег, но каждый прекрасно помнит сумму своего долга. Неужели ты думала, что рабство нас изменило? Серена понимала: перед ней – один из должников, кому никогда не расплатиться. Наверное, кто-то из соплеменников-рабов насмехается над ним и даже презирает за это. Долг продолжает давить на плечи несчастного. Если у него появятся дети, невидимая ноша перейдет и на них. Жестоко, но… вполне по-летерийски.

– У вас тут есть молодая рабыня с редким именем Ведьмино Перышко.

– Да. Наша гадательница.

– Вот как? А давно она в рабстве?

– Она родилась в этой деревне.

– А ее мать и отец?

– Их семья живет здесь очень давно. Поколений двадцать будет.

– И способности прорицать будущее передались девушке? Здесь, где силен Куральд Эмурланн? Невероятно.

Летериец пожал плечами и встал:

– Сегодня Ведьмино Перышко будет гадать. Как раз в то время, когда ты и твои спутники отправятся в гости к Ханнану Мосагу.

У Серены по спине поползли мурашки. Она глотнула воздуха, выдыхая его медленно и тяжело.

– Но ведь это… опасно.

– Да, и все это знают.

– И тем не менее Ведьмино Перышко гадает.

– Извини, меня ждет работа, – сказал летериец, стараясь не смотреть Серене в глаза.

– Конечно. Надеюсь, я не сильно тебя задержала.

Он молча улыбнулся и пошел к деревне.

Закутавшись в теплый плащ, Бурук Бледный грелся у костра нереков. Чуть поодаль застыл Халл Беддикт, погруженный в раздумья.

Вернувшаяся Серена тихонько встала между ними. Костер трещал и давал больше дыма, чем тепла. От сырости и холода у женщины задубела шея. Противно ныл затылок, предвещая мигрень.

– Худо мне что-то, Серена, – слабым, срывающимся голосом признался Бурук.

– Так часто бывает в конце долгого и трудного пути, – заметила она.

– Проделать такой путь, чтобы оказаться возле этого жалкого костра. Я же не настолько глуп, чтобы не сознавать своих преступлений.

Услышав слова торговца, Халл довольно громко хмыкнул:

– Ты о каких это преступлениях говоришь, Бурук? О прошлых или о будущих?

– Бессмысленно разделять их, – ответил торговец. – Кстати, скоро нам идти в гости к Ханнану Мосагу. Вы готовы?

– Успокойся, Бурук. Придворные церемонии нам не грозят, – сказала Серена. – Король-колдун не станет скрывать своих намерений за цветистой болтовней. Думаю, мы услышим предостережение, которое следует передать нашему посольству.

– А я ничего и не жду от этой встречи, аквитор. Сомневаюсь, что Мосаг будет с нами откровенничать. Скорее всего, ничего нового мы не услышим. Если королю-колдуну есть что сказать, говорить он будет не с нами, а с посольством.

Торговец резко повернулся к Халлу:

– А твоя голова все еще забита ребяческими мыслями? Уж не кажется ли тебе, что ты забавляешься с глиняными фигурками? Расставляешь их, как понравится, велишь говорить то, что желаешь услышать. А если вдруг что-то пойдет не так – что ж, фигурки всегда можно поменять местами. Бедняга Халл. Кинжал застрял в твоем сердце столь давно, что ты каждый день вынужден проверять, там ли он еще.

– Если ты считаешь меня ребенком, – прорычал Халл, – то заблуждаешься!

– Напрасно ты злишься, Беддикт. Я ведь всего лишь хотел предупредить тебя: смотри не заиграйся.

И с этими словами торговец двинулся в сторону крепости.

Серена пошла рядом с угрюмо шагавшим Халлом.

– Тебе прежде доводилось встречаться с Ханнаном Мосагом? – спросила она.

– Нет.

– Как же так? Ведь ты гостил в этой деревне.

– Я гостил в семье Сенгар. По крови они близки к королевскому роду. Их старший сын Фэр занимает очень высокую должность. Что-то вроде главнокомандующего.

– Предвкушаешь встречу с друзьями?

– Мне хотелось бы их повидать, но не получится. В деревне остались лишь родители Фэра. А сам он вместе с братьями куда-то отправился.