Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 62)
Вторая воительница тоже была знакома летерийцу. Ее статуи, наполовину вросшие в песок, стояли в лесу, окружавшем деревню хиротов. Серые и черные пятна делали лицо женщины похожим на боевую маску. Ее железная кираса была вся в заплатах. Ветхая кольчуга, ручные и ножные кожаные латы и длинный плащ из тюленьей шкуры. Сукуль Коварная, иногда называемая Пятнистой.
Узнал Удинаас и ту женщину, что была без сознания: Шельтата Всеведущая, Дочь Сумерек, самая любимая дочь Скабандария, покровительница тисте эдур.
Обе воительницы остановились и разжали руки. Тело Шельтаты рухнуло в каменную пыль. Две пары глаз под тяжелыми веками, не мигая, глядели на летерийского раба.
– Не ожидала встретить тебя здесь, – произнесла Менандора.
Удинаас пребывал в затруднении: он понятия не имел, что сказать в ответ и нужно ли вообще отвечать.
Вдруг сбоку от него раздался мужской голос:
– Что вы с нею сделали?
Раб повернулся на скамеечке и увидел какого-то тисте анди, который стоял совсем рядом. Незнакомец был выше обеих женщин. Его белые блестящие доспехи покрывали пятна и полосы крови. Судя по вмятинам и дырам, этот воин побывал во многих сражениях. Справа на поясе болтался такой же помятый шлем. Кожа тисте анди было молочно-белой. Засохшая кровь оставила на левой половине лица странные узоры. Почти все волосы на голове были выжжены, а макушку густо покрывали волдыри.
За спиной у воина крест-накрест висели ножны с двумя тяжелыми мечами, рукоятки которых торчали из-за широких плеч.
– Мы сделали то, чего она заслуживала, – ответила Менандора.
Сукуль зловеще усмехнулась, обнажив зубы:
– Наш дорогой дядюшка строил на ее счет честолюбивые замыслы. Так что же он не явился, когда наша двоюродная сестричка вопила во все горло и звала на помощь?
Израненный воин, словно бы не видя Удинааса, прошел мимо и остановился возле тела Шельтаты Всеведущей:
– Какой ужас! До чего мне хочется умыть руки и оказаться в стороне от всего этого!
– Не получится! – со зловещим ликованием возразила Менандора. – Не забывай, мы все отравлены материнской кровью.
Сукуль Коварная повернулась к сестре:
– Ее дочери получили не только яд! Внутри нас все поколеблено. Мы жаждем равновесия и никогда не обретаем его. Взгляни на нас. Жалкие твари – вот мы кто. Эти гнусные головы Тиамы появляются в каждом поколении! – Она ткнула пальцем в сторону воина. – А ты, отец? Когда это исчадие Тьмы появилось на своих легких крыльях неведомо из какого мира, когда она так широко и призывно развела ноги, не ты ли первый возжаждал ее объятий? Чистюля Оссерк, первенец Тьмы и Света! Но ты запятнал свою кровь, спутавшись с этой шлюхой. Интересно бы знать, ты объявил ее своей сестрой до того, как поимел, или после?
То ли ядовитые слова Сукуль не подействовали на Оссерка, то ли он просто не подал виду. Израненный воин лишь улыбнулся, отвел взгляд и спокойно произнес:
– Зря ты так говоришь о своей матери, Сукуль. Она ведь умерла, давая тебе жизнь…
– Она умирала всякий раз, давая жизнь каждому из нас! – возразила Сукуль, погрозив кулаком небесам. – Смерть – это возрождение. Тиама и ее дети. Тиама и ее возлюбленные. Она тысячу раз умирала, но ничего не изменилось.
– С кем это ты нынче поцапался? – равнодушным тоном поинтересовалась Менандора.
Оссерк нахмурился:
– С Аномандером. Вынужден признать, что на этот раз он одержал верх. Ничего удивительного: оружие мести нередко оказывается сильнее, нежели доспехи холодного разума. – Он пожал плечами. – И все равно мне удалось надолго его задержать.
– Чтобы позволить Скабандарию сбежать? – уточнила Менандора. – Но зачем? Пусть он и родня нам, но Скабандарий показал себя вероломным убийцей, каковым, собственно, и был всегда.
Оссерк насмешливо прищурился и вновь поглядел на бездыханную Шельтату:
– Ну, если вдруг окажется, что двоюродная сестра, пострадавшая от ваших рук, не мертва, тогда… почему бы не допустить, что Скабандарий вовсе не убивал Сильхаса Гиблого.
– Верно, – огрызнулась Сукуль. – Это хуже убийства. Хотя кому-то, может, и нравится целую вечность напролет питаться землей. Кто-то, может, и мечтал о такой судьбе.
– Избавь меня от своих гневных тирад, – вздохнул Оссерк. – Надеюсь, милое дитя, ты нередко замечала, что вероломство и предательство – едва ли не самые драгоценные качества, присущие членам нашего обширного семейства. Ну, если и не драгоценные, то весьма распространенные… Мне наскучило с вами беседовать. Что вы намерены делать со своей кузиной?
– Думаем, Сильхас обрадуется ее обществу.
Оссерк поежился:
– Два Взошедших дракона в одном подземелье? Вы, доченьки, плохо знаете тот дом Азатов.
– Хочешь сказать, что Скабандарий попытается ее освободить? – спросила Менандора.
– Скабандарий не в том состоянии, чтобы кого-то освобождать. Даже себя самого, – ответил Оссерк.
Обеих женщин эти слова явно озадачили.
– Кто же это сумел так его отделать? – через некоторое время полюбопытствовала Менандора.
Мужчина лишь пожал плечами:
– Какая разница? Скабандарий думал, будто среди богов этого мира ему не найдется достойного противника. Ну и прибавьте сюда еще и высокомерие. – Он внимательно поглядел на дочерей. – Примите это как предостережение, дорогие мои. Первые дети Матери-Тьмы родились без всякого отца. И что бы ни утверждал Аномандер, они не были тисте анди.
– Мы этого не знали, – растерянно произнесла Менандора.
– Теперь знаете. И потому, милые доченьки, будьте умницами.
Оссерк отошел на несколько шагов. Неожиданно его очертания стали размываться, а затем преобразились… Могучий дракон взмахнул крыльями и поднялся в воздух, поблескивая золотыми и серебряными чешуйками.
Сукуль и Менандора глядели ему вслед, пока дракон не исчез в темном небе.
– Удивляюсь, что Аномандер его не убил, – усмехнулась Сукуль Коварная.
– Их явно что-то связывает, сестрица. Но вот что именно – ни мы, ни кто-либо другой не знает. Я в этом уверена.
– Может, ты и права. Или же все гораздо проще.
– То есть?
– Им не хочется прерывать игру, – натянуто улыбнулась Сукуль. – Ведь если один вдруг возьмет и прикончит другого, то и удовольствию конец.
Менандора перевела взгляд на бездыханное тело Шельтаты:
– А наша красавица спуталась с одним из богов здешнего мира.
– Ненадолго. Родила от него двух жутких детей.
– Жутких, говоришь? Стало быть, дочерей?
Сукуль кивнула.
– Их отец понял это с самого начала и подобрал девочкам соответствующие имена.
– Какие же? Не томи, сестра!
– Зависть и Злоба.
– А я бы не прочь как-нибудь встретиться с этим богом, – улыбнулась Менандора.
– Думаю, ему вряд ли понравится то, что мы затеяли сделать с Шельтатой. Кто знает, быть может, уже сейчас он идет за нами по следу. Если этот бог нас найдет, наши планы отомстить ей могут сорваться. Пора убираться отсюда вслед за нашим дражайшим отцом.
Сестры разошлись в разные стороны, оставив тело Шельтаты лежать на пыльной земле.
– Погоди, забыла спросить… – окликнула сестру Менандора. – Как зовут того бога?
– Драконус, – совсем уж издалека донесся ответ Сукуль.
Обе женщины превратились в драконесс, почти таких же крупных, как и Оссерк. Одна из них была пятнистой, а другая – ослепительно-белой.
Пятнистая драконесса поднялась в воздух, сделала круг и, пройдя совсем низко над лежащей на земле Шельтатой, протянула когтистую лапу и подхватила тело. После этого Сукуль поднялась выше, и они с сестрой полетели на юг.
В следующее мгновение Удинаас вновь сидел под навесом дома Сенгаров. Его красные исцарапанные руки сжимали наполовину очищенную рыбину, которая в тупом изумлении вперила в человека один глаз. Казалось бы, ничего особенного, летериец видел подобную картину бессчетное число раз: и утром, и днем, и в сумерках. Но сейчас этот немой, безжизненный взгляд пугал, словно бы перед ним была и не рыба вовсе, а кто-то другой.
«Просто глаза. Мертвые, лишенные искры разума… Но даже мертвые умеют обвинять».
– На сегодня достаточно, раб.
Удинаас вскинул голову. Возле него стояли Урута и Майена. Самые обычные женщины тисте эдур, ни одна из которых не была ни пятнистой, ни ослепительно-белой. Позади, в нескольких шагах, замерли рабыни, и среди них – Ведьмино Перышко. Ее глаза беспрестанно посылали Удинаасу отчаянные предостережения.