Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 213)

– Все кардинально изменилось, – вздохнул Техол.

– С чего вы взяли? Что изменилось?

– Я привык считать тебя своим слугой. Но теперь… Разве смогу я и впредь делать вид, что все идет как раньше?

– Ну, положим, прикидываться вы умеете на славу. – (Услышав подобное заявление, Техол невесело рассмеялся.) – Но если хотите, я сотру из вашей памяти некоторые моменты.

– Какие именно?

Багг поскреб подбородок:

– Ну, скажем, события этого дня.

– Так, значит, ты убил всех тисте эдур?

– Как ни печально, но так оно и есть.

– И потом приволок меня сюда?

– Да.

– Но одежда при этом у тебя абсолютно сухая.

– Люблю наблюдательных людей, – усмехнулся старик.

– И настоящее имя твое вовсе не Багг.

– Ну… В общем-то, да.

– Но мне нравится это имя.

– Мне тоже.

– А как тебя зовут по-настоящему?

– Маэль.

Техол одним глазом изумленно уставился на лицо собеседника, потом качнул головой:

– Оно тебе не подходит. «Багг» звучит лучше.

– Согласен.

– Смотри, что получается. Ты в одиночку сумел уничтожить более десятка тисте эдур. Мало того, ты каким-то образом приволок меня в этот склеп, заново слепил мне глаз и часть внутренностей. Все это прекрасно, но… Тогда почему ты не остановил тисте эдур еще на подходе к городу? Почему вообще не прекратил эту войну в самом начале?

– На то были причины.

– Тебе хотелось, чтобы Летерию завоевали? Ты не любишь летерийцев?

– Летерийцев? Ну, как бы это лучше сказать… да, я вас не слишком жалую. Вы ловко умеете объявлять свои врожденные пороки добродетелями. И самые отвратительные ваши черты – алчность и эгоизм. Это вечное соперничество, неистребимое желание обойти других и стать первым. Ну почему вы считаете, что соперничество обязательно должно пронизывать все стороны жизни? Кто дал вам право объявлять это чуть ли не законом природы? Почему мерилом уважения в вашем обществе являются успех и богатство? И так повторяется из поколения в поколение. Вы гордитесь своим образом жизни, хотя на самом деле его нужно стыдиться. Даже памятники, которые стоят веками… пусть на них и запечатлены короли, императоры или полководцы… на самом деле – это памятники эпохе. Всем, кто жил тогда, их усилиям и принесенным жертвам.

– Постой, – перебил его Техол, подняв плохо сгибающийся палец. – Ты забываешь, что историю делают личности, а не толпа. Даже для строительства памятника нужен кто-то, кто будет наблюдать за работой и направлять ее. Иначе ремесленники наворотят неведомо чего и вдобавок переругаются между собой.

– А все потому, что вам, смертным, известны только две возможности: или вести за собой, или следовать за кем-то.

– Знаешь, дружище, я вдоволь насмотрелся на все эти «устроения равных возможностей» и «сообщества взаимодействия». Худшего кошмара и не придумать.

– Само собой. Как будто название может что-то изменить в укоренившихся привычках! И опять алчность, зависть, предательство и так далее. Одни привычно пытаются встать во главе, другие столь же привычно соглашаются подчиняться. Бывает, что сразу все хотят только управлять. Тогда из людей лезет самое дурное.

– Ну и что, есть какой-то разумный выход из этого замкнутого круга?

– А если нет? Вас это сильно огорчит? – спросил Багг.

– Кого? Меня?

– Род человеческий… Да не стоит так расстраиваться. Пока что ничего особо скверного не случилось. И потом, никто не знает, что принесет будущее.

– Тебе легко говорить!

– Да ничего подобного. Я уже со счета сбился – сколько раз все это наблюдаю. Поколение за поколением. Скажу честно: это невероятная мешанина, где никогда не найти концов и толком ничего не исправить.

– Странный ты бог. Ты ведь бог?

Слуга пожал плечами:

– Лучше не делать предположений. Никогда и ни о чем. Друг мой, – старик отбросил церемонии и перешел на «ты», – всегда оставайся таким же рассудительным и недоверчивым. Только пусть здоровая твоя бдительность не перерастает в страх перед сложностями жизни.

– Раз уж судьба свела нас, я тоже хочу дать тебе совет.

– И какой же?

– Живи на всю катушку.

Багг открыл было рот, намереваясь ответить, но тут же захлопнул его.

Техол невинно улыбался. Потом улыбка Беддикта погасла – на него снова нахлынули воспоминания сегодняшнего дня.

– И чего этого дурня Шаласа дернуло вмешаться? Сидел бы в своей норе.

– Он считал тебя своим другом, потому и вмешался. Как видишь, Техол Беддикт, у тебя есть друзья.

– А этот страж? Бросился на копье. Друзья… да, у меня есть друзья… Кстати, а что с остальными? Как там Шарука? И Плошка?

– Думаю, с ними все благополучно, – рассеянно ответил Багг, мысли которого явно были заняты чем-то другим.

– Неужели тебя не тянет убедиться в этом?

– Нет, – ответил старик, глядя в пол. – Ты ведь знаешь: иногда я бываю абсолютно равнодушным к судьбам других.

– Серьезно? Я об этом даже не подозревал. Мне хочется задать тебе один вопрос, но я не знаю, как спросить.

Багг поглядел на него и усмехнулся:

– Ты даже не представляешь, Техол, до чего скучна… вечная жизнь.

– Так. А жизнь слуги?

Багг как-то странно улыбнулся:

– Признаться, существование рядом с тобой было для меня нескончаемым наслаждением. Ты воскресил во мне настоящую радость жизни. Это такое редкое состояние. Тебе не понять.

– И тебе нравилось быть моим слугой?

Старик глубоко вздохнул:

– Думаю, самое время заставить тебя забыть события сегодняшнего дня.

– Забыть? Что забыть? В этой дыре есть хоть какая-то еда?

До чего же Фэру хотелось верить, что тисте эдур одержали над летерийцами по-настоящему славную победу и что жизнь в новой империи станет проще и понятнее. Довольно уже сложностей. Да здравствует простота.

Фэр не знал, куда он идет. Улицы столицы были на удивление тихими. Только повсюду следы сражений и тела убитых воинов. В основном летерийцев. Казалось бы, эти расчетливые, привыкшие во всем искать выгоду люди должны были понимать бессмысленность сопротивления. Но сегодняшний день опрокидывал все привычные понятия и представления. Нынче здесь правило безумие, чьи невидимые потоки растекались по улицам и переулкам города, одинаково поражая летерийцев и тисте эдур.

Вся жизнь Фэра была посвящена двум простым и понятным целям: изготовлять оружие и превращать в воинов молодых соплеменников. Когда над его родным племенем хиротов нависала угроза, он вел солдат в бой. Юность Фэра прошла без особых потрясений, и он, ни разу не споткнувшись на жизненном пути, благополучно достиг зрелости.

Никогда прежде он не ощущал пугающего одиночества. Фэр и знать не знал, что это такое. Как и любому другому человеку, ему иногда требовалось уединение, но потом он вновь оказывался среди родных и друзей. Рядом с братьями: Труллем и Бинадасом. Позже к ним присоединился подросший Рулад. Но Фэр особенно дорожил общением с Труллем. То был непревзойденный воин, который, казалось, родился с копьем в руках. Однако при этом Трулль избежал извечного проклятия тисте эдур: он не был кровожадным, в отличие от большинства своих соплеменников, которым страсть к кровопролитию туманила разум, не говоря уже о том, что это шло вразрез с воинской дисциплиной. Тисте эдур превращались в орудия убийства: молчаливые и хладнокровные. Подобное состояние было знакомо воинам и других народов, но у них оно сопровождалось криками, воплями и завыванием. Фэр и сам не понимал, почему его так тревожит и настораживает эта особенность сородичей.

Потом мысли Фэра вернулись к защитнику летерийского короля, младшему брату Халла. Он не помнил, приходилось ли ему прежде слышать про Бриса Беддикта. Может, и слышал, но забыл. А это – серьезный просчет. Даже не ошибка, а преступление. Он должен был заранее разузнать о королевском защитнике и запомнить имя Бриса Беддикта.