Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 198)

Брис подбежал к нему.

– В чем дело, финадд? – Герун Эберикт равнодушно поднял глаза. – Не забывайте, что вы не на улице. Королевское отпущение грехов неприменимо к обитателям дворца.

– Да поймите, Брис: старик совсем рехнулся. Оборвав его никчемную жизнь, я лишь проявлю милосердие.

– Не вам распоряжаться жизнью сэды.

– Уж не вы ли мне помешаете? – вызывающе спросил Герун.

– Я.

Эберикт нехотя отошел в сторону и убрал меч в ножны.

– Повезло этой старой кочерыжке. Еще бы чуть-чуть, и…

– А почему вы во дворце, финадд? – удивился Брис. – А как же ваши солдаты?

– Все мои солдаты заняли позиции. Что еще, по-вашему, мне там делать?

– Как – что? Командовать ими.

Герун Эберикт громко, с присвистом, хмыкнул:

– У меня сегодня есть и другие обязанности.

Беддикт молчал, раздумывая, не прикончить ли этого опасного человека прямо сейчас. Вероятно, финадд угадал его мысли. На изуродованном лице Геруна появилась кривая ухмылка.

– Советую вам, Брис, заниматься своими делами и не совать нос в чужие.

Он махнул рукой, и дюжина солдат его домовой стражи вышла из помещения.

– Скорее всего, вы сегодня героически погибнете, защищая короля. В любом случае, – добавил Эберикт, поворачиваясь, чтобы уйти, – вы подтвердили мои подозрения. За это я вам благодарен.

«Либо родная кровь, либо честь и долг».

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, Герун Эберикт, – ответил Брис. – И потому предупреждаю: на сей раз Королевское отпущение грехов вас не спасет.

– Никак, Беддикт, вы начали говорить от имени короля? По-моему, вы слишком много на себя берете.

– Его величество ждет, что вы вместе с гарнизоном будете оборонять город и предпочтете выполнение долга сведению личных счетов.

– Оборонять город? Только не делайте из меня глупца, Брис. Если солдатам гарнизона не терпится умереть, сражаясь до последнего вздоха, не стану им мешать. Однако лично я намерен пережить вторжение тисте эдур. Серокожие ничуть меня не пугают. Прощайте, финадд!

И с этими словами Герун Эберикт ушел.

«Либо родная кровь, либо честь и долг. Прости меня, Техол, но сегодня у меня нет выбора».

Багга не удивило, что он оказался единственным зрителем, поднявшимся на парапет городской стены. Никто его не окликнул и не остановил. Похоже, солдаты столичного гарнизона попрятались в укромные норы, и еще неизвестно, вылезут ли они оттуда, чтобы оказать тисте эдур хоть какое-то сопротивление. До сих пор присутствие солдат на городских улицах заставляло горожан сидеть по домам.

Прислонившись к зубцу парапета, старый слуга наблюдал за армией тисте эдур, двигавшейся по западной дороге. Повернув голову налево, Багг увидел другую картину: летерийский флот, корабли которого растянулись по реке почти на пол-лиги. А в водах Летера, под днищами судов, скрывался морской демон, закованный в магические цепи.

Западные ворота были открыты и никем не охранялись. Передовые отряды тисте эдур находились в тысяче шагов от них. Двигались настороженно, предполагая ловушку. В придорожных канавах и в полях замелькали серебристые волчьи шкуры. Вот и первые джеки-одиночники.

Багг только сейчас заметил, что на самом деле на парапете он не один. В десятке шагов от него расположился живописец со своим мольбертом.

– Слушай, приятель, у тебя совсем немного времени! – крикнул ему слуга Техола.

Художник этот был довольно известной в Летерасе личностью. Его всклокоченные волосы спускались до плеч, смыкаясь с такой же всклокоченной бородой. Растительность покрывала бóльшую часть лица, оставляя лишь приплюснутый нос и водянистые голубые глазки. Творец был невысок ростом, сухощав и имел привычку работать пританцовывая или стоя на одной ноге. Его холсты почему-то всегда оказывались слишком маленькими и не могли вместить все, что живописец намеревался там запечатлеть. Это привело к исчезновению на его картинах перспективы. Впоследствии художник заявил, что открыл новый закон искусства и стал основоположником особого стиля, позволяющего ему точнее изображать действительность.

Услышав замечание Багга, живописец поджал одну ногу, оперев ступню о колено другой ноги. И выразительно хмыкнул:

– Много ты понимаешь, дурень! При чем тут время? Зрелище сие навсегда запечатлелось у меня в мозгу. Целиком. Я ничего не забываю, помню малейший пустяк. Когда-нибудь историки будут восхищаться моей картиной. Они скажут, что благодаря ей смогли увидеть, как все тогда происходило. Соображаешь? Моим творением станут восхищаться!

– Так ты уже закончил?

– Почти… еще несколько последних штрихов… сюда… и вот сюда. Историки скажут потом, что я остановил время. Я заставил этот день повторяться снова и снова. Да. Такова особенность моего таланта.

– А можно взглянуть? – поинтересовался Багг; художник подозрительно покосился в его сторону. – Знаешь, приятель, я, вообще-то, тоже историк… в некотором роде.

– Да ну? А какие труды ты написал? И вообще, ты знаменит?

– Знаменит ли я? – переспросил Багг. – Возможно. Но сомневаюсь, чтобы ты читал мои труды, поскольку я еще ничего не написал.

– Как это? А, понимаю. Ты, должно быть, учишь истории детей.

– Нет. Я – ученый, плывущий по океану истории.

– Прекрасные слова. Прямо сюжет для картины. Я уже вижу ее.

– Так ты позволишь мне взглянуть на твое произведение?

Живописец великодушно махнул разноцветными пальцами:

– Подходи, дружище. Оцени мой творческий гений.

Для этой картины художник не поскупился на холст. Подрамник не стоял на мольберте, а был прислонен к нему. Пожалуй, здесь хватило бы места, чтобы изобразить вступление тисте эдур в Летерас с суши и с моря…

Подойдя поближе, Багг увидел грубую косую черту, разделяющую пространство холста. Справа краснели несколько торопливых мазков, слева топорщилось пятно грязно-коричневого цвета. И больше ничего.

– Потрясающе, – сказал Багг. – И что же ты тут изобразил?

– Как – что? Или ты ослеп? – Живописец ткнул концом кисти в холст. – Столб! Армия тисте эдур на подходе. Громадная армия. А это, естественно, их знамя. Знамя, понимаешь?

Багг прищурился. Знамя тисте эдур было изображено маленькой вертикальной черточкой.

– Теперь понимаю, – кивнул он художнику. – Просто сразу не сообразил.

– Ну разумеется, – снисходительно улыбнулся его собеседник, – блеск моего гения способен ослеплять.

– Причем не только глаза, но и мозг, – добавил Багг.

Художник переменил ногу, давая отдых той, на которой стоял. Поскребывая бороду, он задумчиво разглядывал свое творение.

– Разумеется, тисте эдур теперь ближе. Надо было захватить второй подрамник. Тогда бы мое повествование плавно перетекало дальше и я бы сделал его более подробным.

– Так ты можешь потом снова залезть сюда, вызвать из памяти всю картину и перенести ее на холст.

– А это… мысль, – выгнул брови художник. – Видать, ты и впрямь ученый.

– Что ж, я пойду. Не буду тебе мешать.

– Да-да, не мешай. Мне нужно сосредоточиться. Найти правильный фокус, дабы не упустить детали… Да вот, именно.

Багг тихо отошел от живописца и начал спускаться по каменным ступеням.

– Полезный урок, – пробормотал он, выходя на улицу. – Детали и впрямь очень важны.

Багг шел по пустынным улицам, стараясь обходить перекрестки. Там возле наскоро возведенных заграждений толпились взбудораженные солдаты. Впереди кто-то выскочил из одного переулка и моментально юркнул в другой.

Старик спешил к развалинам храма. Там уже стоял Турудал Бризад и поджидал его.

– Можешь найти какую-нибудь замену? – спросил бог, которого смертные называли Скитальцем.

– Замену кому?

– Смертный, которого я выбрал для этой миссии, так и не появился.

– Скверно, – вздохнул Багг. – Я видел джеков у самых ворот. Пока мы тут говорим, они уже рыщут по улицам.