Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 165)

– Согласна. Даже в толпе беженцев вам не затеряться. Сам понимаешь… больно уж мундиры заметные. Думаю, вам стоило бы поискать себе другую одежду.

– Сомневаюсь, чтобы это помогло, дорогая. Нас так и так могут посчитать дезертирами и отдать в руки властей. Это не наша война, и мы не хотим никаким боком ее касаться. Скажи, а ты смогла бы провести нас в Летерас незаметно?

– Да.

– Прекрасно. Кстати, мои ребята уже почти закончили возиться со стременами.

Серена оглянулась на статуи.

– Удивляешься? – спросил Железный Обруч.

– Чему?

– Тому, что давний гнев никак не угасает.

– Гнев, – повторила женщина, поворачиваясь к нему. – Мне почему-то кажется, что тебе очень хорошо знакомо это чувство.

– Корло стал слишком болтливым, – нахмурился Железный Обруч.

– Если вы задались целью вернуть своего князя на родину, то что, интересно, занесло вас сюда? Я никогда не слышала ни про какого императора Келланведа. Должно быть, его империя находится где-то далеко от наших мест.

– Да, очень далеко… Идем, милая, пора трогаться в путь.

Несколько шагов они прошли молча.

– Прости меня. Я, наверное, сую нос не в свое дело, – спохватилась Серена.

– В общем-то, да.

– Взамен ты можешь спросить меня о чем угодно.

– И ты ответишь?

– Постараюсь.

– Ладно. Надеюсь, на сей раз ты не будешь огрызаться, как в той трейтской таверне… Насколько помню, торговец, на которого ты работала, покончил жизнь самоубийством. Кем он тебе приходился: любовником или близким другом?

– Огрызаться не буду. Обещаю. А что касается Бурука Бледного… Нет, он не был ни моим любовником, ни близким другом. А тогдашнее мое состояние было вызвано не только его смертью… Вообще-то, я могла бы догадаться, чем все закончится. Зря я не прислушалась к тому, что он говорил. Должна признаться: я для него значила гораздо больше, чем он для меня. Об этом Бурук тоже упоминал. Меня подкосило другое. У императора тисте эдур есть советник-летериец.

– Я слышал его имя. Кажется, Халл Беддикт?

– Да.

– Ты с ним знакома? – (Серена кивнула.) – Ясно. А сейчас тебя гложет ощущение, что он тебя предал. Не просто как соплеменницу. Лично тебя. Тяжелое чувство.

– А вот здесь ты ошибаешься, Железный Обруч. Я не считаю, что он меня предал, и в этом-то вся закавыка. Я слишком хорошо знаю Халла и понимаю, почему он принял такое решение.

– Жалеешь, что не осталась с ним?

– Нет. Я видела, как Рулад Сенгар – так зовут императора – вернулся к жизни. Если бы правителем тисте эдур по-прежнему был Ханнан Мосаг, тогда, наверное, я бы осталась. Но только не с новоявленным императором.

– Как понимать твои слова – «вернулся к жизни»?

– Рулад был мертв. Совершенно мертв. Ханнан Мосаг послал его вместе с тремя братьями далеко на север, за мечом, который королю-колдуну привиделся в вещем сне. Там у них произошло сражение с какими-то дикарями. Рулада убили. Братья привезли его тело во льду. Даже мертвый, он не выпускал меч из рук. Как ни старались, никто не сумел разжать ему пальцы.

– А почему тисте эдур не отсекли ему пальцы или даже руку?

– Наверное, все к тому и шло. Но Рулад вдруг воскрес.

– Забавный фокус. Интересно, повезет ли ему в следующий раз.

Впереди показались товарищи Железного Обруча. Все они сидели верхом на лошадях и ждали.

Слова Поклявшегося заставили Серену улыбнуться.

– Представь себе, ходят слухи, что императору повезло еще раз.

– Его что же, снова убили?

– Да, Железный Обруч. В Трейте. Какой-то солдат, причем не летериец. Просто сломал Руладу шею. Самое удивительное – он даже на монеты не позарился. Не стал отколупывать их с тела.

– Худ меня побери, – пробормотал Железный Обруч. – Ты только, пожалуйста, другим не рассказывай.

– Почему?

– Все и так говорят, что у меня потрясающее умение наживать себе врагов.

Примерно в дне пути от поляны с древними статуями жили одиннадцать тартенальских семей. Раз в месяц Арбэт по прозвищу Старый Горбун должен был навещать их хутора. Обязанность эту на него возложили еще давным-давно, и он угрюмо, но исправно ее выполнял, двигаясь со своей двухколесной тачкой от хутора к хутору. Земля и дома принадлежали летерийскому землевладельцу, жившему в Дреше. Местные жители взяли их внаем, отрабатывая долги, которые, естественно, только росли. Ни одна семья не могла похвастаться чистотой тартенальской крови. Ни на одном хуторе Арбэта не ждала радушная встреча. Когда он подкатывал тачку к выгребной яме, ребятишки-полукровки дразнили его и швыряли ему в спину гнилые фрукты. Под их крики и улюлюканье Старый Горбун брал лопату и начинал кидать липкие куски дерьма в деревянный короб тачки.

Все, что существовало в видимом и осязаемом мире, у тартеналей имело символическое истолкование. Символы соединялись и переплетались между собой, будучи частью тайного языка.

Так, например, дерьмо означало золото, а моча – эль. Полукровки почти утратили древние знания, однако традиция, связанная с поездками Старого Горбуна, сохранилась. Правда, ее символический смысл был утерян.

Над коробом тележки Арбэта возвышалась целая гора дерьма, густо облепленного мухами. Сквозь щели сочилась зловонная жижа. Теперь оставалось докатить этот груз до Конского леса. До той поляны, где дремали статуи, по пояс ушедшие в землю.

Старый Горбун добрался туда вскоре после захода солнца и сразу почувствовал перемену. Странно. Он уже забыл, сколько лет регулярно являлся сюда с тачкой, но никогда не ощущал ничего подобного. И вдруг…

Похоже, днем здесь кто-то побывал, но не это насторожило Старого Горбуна. Арбэт внимательно вглядывался в скульптуры, в сожженную траву вокруг них, в дрожащий воздух, поднимавшийся над разогретым гранитом. Однако понимание не приходило. Старик скривил рот, внутри которого чернели редкие стершиеся зубы. Когда-то у тартеналей зубы до самой смерти оставались белыми и крепкими. Но тогда они еще не знали летерийских сластей, а Арбэт их очень любил.

Он наклонился за лопатой, чувствуя, как у него дрожат руки.

Поддел увесистый ком дерьма и бросил в ближайшую статую.

– Плюх! – по обыкновению, произнес Арбэт, кивая.

Не успев расползтись по граниту, ком почернел, задымился и осыпался пеплом.

Разговаривать со статуями было бесполезно. Они все равно не отвечали. И потому старик вел беседу с самим собой. Такая уж у него была привычка.

– Вот скажи мне, Старый Горбун, могло бы быть еще хуже? Эй, тебя спрашивают. Отвечай!

– Нет, Арбэт. Не думаю.

– А-а, не думаешь? Почему?

– Да потому, Арбэт, что хуже просто не бывает.

– А ведь ты прав, старик. Хуже и впрямь некуда.

Он «угостил» вторую статую.

– Золото. Золото и эль. Будь проклято золото, будь проклят эль, будь проклято все и ничего!

От потока проклятий ему стало легче. Когда Старый Горбун «одарил» таким образом все пять статуй, короб тачки опустел. Разочарованные мухи ретировались.

– Ты считаешь, Старый Горбун, что этого им достаточно?

– Нет, Арбэт. Нельзя забывать про эль. Я ведь копил его целый день. Мой пузырь так переполнен, что того и гляди лопнет.

– Ну так облегчись поскорее, старина. Ничего страшного, если выпивку подадут после закуски.

– Ты в этом уверен, Арбэт? А вдруг они рассердятся?

– Ты когда-нибудь видел, чтобы они сердились?

– Не видел. Но сам знаешь, всякое на свете бывает.

– Что ж, если они вдруг разозлятся, мы с тобой убежим, Старый Горбун.