Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 160)
К какому-то печальному решенью.
К бессмысленному месту,
Исчезнувшему незаметно, даже тени не оставив,
Протянутой из прошлого в сейчас…
Волны за причалом были похожи на измятую ткань, между складок которой, точно бледная заплатка, белел труп. К нему, двигаясь наискосок, торопилась акула. Пожалуй, самая крупная из всех, что за сегодняшний день успел повидать Удинаас. Он примостился на краю причала, свесив ноги.
Акулы и чайки пировали все утро. Летерийский раб сидел, будто зритель в ярмарочном балагане, испытывая какое-то непонятное удовлетворение. Но природа, разыгрывавшая один из вечных своих спектаклей, не нуждалась в зрителях. Разумеется, Удинаасу нравилось не то, как птицы и рыбы пожирали человеческое мясо. Тут была тонкость, доступная лишь пониманию летерийца. Смерть уравняла вечных должников с теми, кому они задолжали. Для плавучих и пернатых хищников это не имело никакого значения. Мертвечина – она и есть мертвечина. Однако человеку тут было над чем поразмышлять.
Вскоре Удинаас снова понадобится императору. Армия тисте эдур готовилась покинуть Трейт и двинуться на Летерас. В городе оставался многочисленный гарнизон, составленный из бенедов: этого более чем достаточно для поддержания мира и порядка. Правителем Трейта император сделал бывшего предводителя ден-ратов. Рулад отнюдь не случайно дал ему в подчинение воинов чужого племени. По пятам за успехом неизбежно следует подозрительность, и так было всегда.
Здесь император послушался совета Ханнана Мосага. Сам Рулад в эти дни был угрюмым и отрешенным. Страдания притушили для него радость взятия города. Слишком часто в глазах Рулада вспыхивало безумие.
Майена в очередном припадке ярости до полусмерти избила Ведьмино Перышко. А в просторном шатре (он достался тисте эдур вместе с прочим имуществом из обоза Глиняного батальона) доблестные воины предавались плотским утехам. Насиловали и рабынь, и летерийских пленниц. Возможно, Майена обращалась с другими так, как Рулад обращался с ней самой. Человек сострадательный, склонный оправдывать чужие проступки наверняка ухватился бы за эту мысль. Но Удинаас не торопился сочувствовать госпоже. Он знал: бить рабов – не в правилах тисте эдур. Даже знатным летерийкам, оказавшимся в упомянутом шатре, позволили потом вернуться обратно. Правда, многие отправились домой с вражеским семенем во чреве.
Пока что на нового правителя Трейта смотрели как на чужака-завоевателя, однако, зная своих сородичей, Удинаас не сомневался: скоро это отношение изменится. К наместнику начнут являться посланцы различных гильдий и торговых заведений. Трейт ни за что не превратится в деревню тисте эдур. Внешне жизнь, конечно, изменится, но по сути своей он все равно останется летерийским городом.
Вполне вероятно, что летерийская армия нанесет в ответ решительный удар и освободит пограничные города и селения. Слухов об этом в Трейте ходило предостаточно. Рассказывали о сражениях между флотилиями воюющих сторон и тысячах погибших. Минувшей ночью к западу от города вдруг разразилась буря – предвестница новых ударов летерийских магов. Поговаривали, что сам сэда Куру Кан – главный королевский чародей, – видя серьезность положения, решил обрушить на противника свою чудовищную колдовскую силу. И если в гавани Трейта плавали трупы летерийцев, то морские глубины принимали в себя тела погибших тисте эдур.
Но самые странные и противоречивые слухи касались Второй Девичьей крепости. В этом островном форте, как известно, находилась военная тюрьма. Говорили, что узники ее якобы отразили несколько вражеских атак и по-прежнему удерживали цитадель. Утверждали, что среди полутысячи проштрафившихся солдат и офицеров был маг, некогда соперничавший по силе с Куру Каном. Тисте эдур взяли крепость в кольцо и не уходили с острова. Боялись оставить у себя за спиной это осиное гнездо.
Опасность сопротивления в тылу существовала всегда, но император так уверился в победоносном продвижении тисте эдур, что к любым предостережениям относился равнодушно. Летерийский флот в окрестных водах еще не показывался, а Каттерское море вплоть до города Шило было подвластно тисте эдур.
Удинаас встал, прошел по скрипучим доскам причала и вышел в город. На улицах было тихо и пусто. Рабы и пленные летерийцы успели убрать большинство трупов и разгрести завалы из ломаной мебели и битой посуды. Ночной дождь смыл с булыжников следы крови. Но в воздухе еще стоял запах дыма, а на стенах оставался жирный слой копоти. Многие дома зияли окнами без стекол и черными прямоугольниками дверных проемов.
Удинаас и раньше бывал в Трейте, но город этот не любил. Здесь кишмя кишело воровское отребье. На улицах побирались опустившиеся нереки и фенты. Местные рынки, сильнее, чем даже в Летерасе, поражали своим цинизмом. Равнодушные торговцы продавали реликвии исчезнувших культов. Когда-то одно прикосновение непосвященных к этим предметам считалось святотатством. А сейчас все кому не лень лапали их без зазрения совести своими грязными и сальными пальцами. Истинные знатоки могли найти здесь бесценные сокровища. Например, говорящие посохи племенных вождей. Или мешки, в которых шаманы держали свои снадобья. Или шкатулки, куда фенты складывали кости наиболее почитаемых предков. Улочки и переулки, прилегающие к гавани, были полны нерекских детей, торгующих своими телами. И над всем этим витал дух летерийского самодовольства, утверждавшего: да, таков порядок вещей и все идет так, как должно. Все это объявлялось чуть ли не предначертанием судьбы. Разумеется, судьба была на стороне летерийцев. Покоренным народам отводилась роль двуногих зверюшек, а их вчерашними святынями бойко торговали на рынках.
Но сейчас с севера явились завоеватели, доказав, что все относительно. Возможно, никаких предначертаний судьбы вообще не существует. Город замер в оцепенении. Лишь немногие торговцы рискнули открыть лавки. Они рассуждали просто: новые потоки все равно потекут по старым руслам, а законы природы превосходят любую человеческую власть. Против стремления обогатиться устоять невозможно. Через какое-то время дикари тисте эдур начнут перенимать летерийские нравы. В этом местные мудрецы видели еще одно доказательство иллюзорности судьбы.
Правы ли они? Удинаас не раз пытался думать об этом, но так и не пришел ни к какому выводу. Летерийцы не учитывали, что тисте эдур в среднем жили гораздо дольше других народов, да и обычаи их были давними и стойкими… Во всяком случае, так было до Рулада. До тех пор, пока меч с пятнистым лезвием не подчинил императора своей силе.
Удинаас миновал городские ворота и зашагал к лагерю тисте эдур. Обычно шатры во время походов разбивали в определенном порядке. Однако сейчас их, похоже, ставили без всякой системы: там, где находили место. Ничего удивительного: ведь это не просто военный лагерь. Так вышло, что целый народ снялся с места. Народ, не привыкший кочевать.
Подходы к лагерю охранялись призраками. Они не обратили на Удинааса никакого внимания. Летериец вдруг вспомнил про Сушняка. Тот не объявлялся вот уже несколько дней. Но раб знал, что его «дружок» никуда не ушел, а просто затаился. Иногда, причем обычно в самое неподходящее время, Удинаас слышал у себя в мозгу его ехидный смех.
Шатер Рулада находился в самом сердце лагеря. У входа стояли демоны в кожаных доспехах, опиравшиеся на тяжелые черные булавы с пятнами крови. Шлемы полностью скрывали их лица.
– Сколько трупов вывезли сегодня из лагеря? – спросил Удинаас.
Никто из демонов не удостоил его ответом.
Бронзовые ширмы, обтянутые плотной тканью, разделяли пространство шатра на четыре помещения. Переднее (его стена тянулась во всю ширину шатра, а вдоль боковых стен стояли скамьи) пустовало. То, что находилось справа, служило хранилищем всевозможных припасов и было заставлено мешками, ящиками и глиняными кувшинами. Дополнительные ширмы образовывали нечто вроде коридора, ведущего в главное помещение.
Император стоял перед помостом, на котором возвышался трон. Слева от помоста, на кровати, украденной из богатого дома в Трейте, возлежала Майена. Лицо императрицы выражало полнейшее безразличие. У стены, в тени, стояла Ведьмино Перышко. Удинаас с трудом узнал юную летерийку: ее распухшее лицо было все в кровоподтеках. Тут же находились Ханнан Мосаг и Халл Беддикт. Удинааса они не видели, поскольку стояли спиной к входу.
– …В чем не может быть никакого сомнения, – услышал летериец обрывок фразы Ханнана Мосага.
После встречи с солдатом, сломавшим ему шею, монет на лбу у императора поубавилось. На коже виднелся шрам. Всего лишь шрам. Лобную кость, вдавленную во время сражения с джеками, удалось выправить. Глаза Рулада были налиты кровью. Издали они казались темно-красными лужицами. По лицу императора пробегали судороги, которых он, похоже, не ощущал.
– Что значит «потерянные соплеменники»? Как понимать твои слова, Ханнан Мосаг? – спросил Рулад.
– Я имею в виду тех тисте эдур, – ровным голосом ответил бывший король-колдун, – которые уцелели, когда после гибели Скабандария Кровоглазого наш народ был рассеян.
– Откуда вдруг такая уверенность?
– Император, я видел это в своих снах. Мысленно я переносился в другие миры. Одни из них соприкасаются с нашим, другие – нет.