Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 149)
– Мне отрадно это слышать, хозяин. Тем более что ваши ноги давно не знали мыла.
– Тело постепенно находит иные способы очищения.
– Ну да. Сбрасывает кожу.
– Хотя бы. Но речь сейчас не об этом. Вернемся к моим рассуждениям об идеальном правителе.
– И кого же вы видите в такой роли?
– Тебя, Ждущий. Тебя, жрец, лекарь, знакомец демонов и прочей нечисти…
– Позвольте заметить, хозяин, что это не самый лучший выбор, – сказал Багг, почесывая щетинистый подбородок. – Я сейчас и так… весьма занят.
– Правитель и должен быть занятым. Отрешенным. Сосредоточенным на чем-то одном. Готовым перепоручить дела другим.
– И все равно, хозяин, мне не нравится эта затея.
– Великолепно! Настоящий правитель все время упрямится и отказывается… Но смотри-ка! Тебя уже заметили. Погляди, с какой надеждой они на тебя смотрят!
– Это от голода, хозяин.
– Ошибаешься. Это жажда. Жажда спасения! Весть уже распространилась. Люди готовы идти за тобой. Они ждут.
– Вот это-то и плохо, хозяин.
– У тебя сейчас просто восхитительное выражение лица. Болезненное. Недовольное. Глубоко озабоченное. Ты встревожен. Столько чувств сразу. У меня бы так не получилось.
– Хозяин…
– Иди к своей пастве, Багг. Скажи им, что завтра вечером они покинут этот ненавистный город. Все до одного. Пообещай, что их ждет другая жизнь, гораздо лучше здешней. Ну же, ступай к ним.
– Только бы они не вздумали мне поклоняться, – проворчал старик. – Терпеть не могу поклонения.
– Тогда не впадай в непогрешимость.
Слуга как-то странно на него поглядел, а потом повернулся и зашагал к лачугам.
– Спасибо тебе, Брис, что пришел.
Куру Кан восседал в мягком кресле напротив входа в свою библиотеку. Руки королевского мага нервно протирали куском замши стекла зрительного приспособления, а глаза отрешенно глядели в пространство.
– Есть еще какие-нибудь сведения из Трейта? – спросил Брис.
– Есть кое-что, но об этом поговорим позже. В любом случае город можно считать потерянным.
– Вы хотите сказать, занятым врагом?
– Да. А потом нас ждет неминуемое сражение за Высокую крепость.
– Значит, королева и принц отвели свои войска? Насколько я понял, они ищут пути отступления.
– Слишком поздно. Тисте эдур уже пересекли перевал.
– Вы поможете в обороне? – осведомился финадд, входя в библиотеку и усаживаясь на скамью по левую руку от сэды.
– Нет.
Это короткое «нет» удивило Бриса, но он промолчал. Почти весь вечер он провел вместе с королем и Уннуталой Хебаз, изучая продвижение вражеской армии. Особенно болезненными для Бриса оказались попытки спрогнозировать очередные шаги старшего брата Халла, который стал теперь советником императора тисте эдур. Как бы то ни было, сам Халл верно предугадал летерийскую стратегию, и упреждающий удар их боевых магов пришелся по пустым деревням. Брис считал, что далеко не последнюю роль в этом сыграла непомерная алчность королевы, принца и их сторонников. Джаналла и Квиллас поспешили начать раздел еще не завоеванных земель, и кредиторы умело раздували их амбиции. Скорее всего, оба считали, что война будет недолгой, поскольку застанет тисте эдур врасплох и сокрушит их армию. Королева упорно держалась за свои представления, иначе она не двинула бы войска к перевалу. А теперь – спешное отступление.
Перед натиском тисте эдур опыт прошлых летерийских завоеваний оказался бесполезным. За короткое время они успели высадиться в окрестностях Высокой крепости, заставить атри-прэду сдать Фент-на-Косе и без особых потерь захватили Трейт. Две сухопутные вражеские армии и две их флотилии неумолимо двигались вперед, причем достаточно быстро.
– Сэда, вам удалось узнать что-нибудь еще о природе демона, который помог тисте эдур вторгнуться в Трейтскую гавань?
– Нам грозит не единичная, а множественная опасность, – вздохнул Куру Кан. – Мое внутреннее зрение сейчас обращено к сэдансе. К ужасу своему, я вижу ее… незавершенность.
– Незавершенность? Как понимать ваши слова?
Королевский маг продолжал протирать сверкающие стекла.
– Я должен беречь силы, друг мой. Наступит время, когда они мне очень понадобятся. Нужно высвободить… моря. Всего-навсего.
Брис ждал дальнейших пояснений, но их не было.
– Сэда, у вас есть для меня какое-нибудь поручение?
– Я бы советовал королю немедленно отвести войска из Высокой крепости. Только он вряд ли согласится со мной. Как ты считаешь?
Финадд покачал головой:
– С точки зрения стратегии вы совершенно правы. Но его величество вас не послушает. Даже в бедственном положении можно найти свои… положительные стороны.
– Ты имеешь в виду устранение его жены и сына? Да, друг мой, как сие ни печально. Но меня сейчас куда больше тревожит… сердце сэдансы. Я все сильнее ощущаю в нем… упорное отрицание всего. А ведь именно оттуда проистекают и наш образ жизни, и наше восприятие мира. Мы посылаем солдат сражаться и умирать. Как мы называем их смерть? Героическим самопожертвованием. А погибших врагов? Жертвами нашего праведного возмездия. Но когда смерть настигает кого-то в грязном закоулке Летераса или другого города, мы говорим о трагической случайности. Спрашивается, что мы с таким упорством отрицаем?
– Смерть.
Куру Кан нацепил свое зрительное приспособление и уставился на Бриса:
– Ты понял, финадд. Я знал: ты обязательно поймешь. В сэдансе отсутствует Обитель Смерти… Ты спрашивал, есть ли для тебя какое-нибудь поручение. Есть, и весьма простое: провести эту ночь в моем обществе. Уважь старика.
Королевский защитник провел рукой по лицу. Глаза от усталости воспалились, будто в них набилось песка. Бриса познабливало, чего раньше с ним никогда не бывало. Выспаться бы сейчас.
– А наша безумная страсть к богатству, – продолжил Куру Кан. – Вечное стремление двигаться вперед, словно в этом движении скрыта некая цель, и не простая, а изначально благая. Или взять отсутствие сострадания, которое мы называем реалистичным взглядом на жизнь. А категоричность наших суждений, наше самодовольство. Все это, Брис, – бегство от смерти. Мы даже стараемся не произносить слова «смерть», заменяя его синонимами или иносказаниями: мужество, самопожертвование, долг, жизненная неудача. Как будто жизнь – вечное состязание, несущее выигрыш или проигрыш. Как будто смерть – некий приговор и мы властны выносить или не выносить его.
– Вам хотелось бы, сэда, чтобы мы поклонялись смерти?
– Тоже бессмыслица, только иного свойства. Смерть не зависит от того, веришь ты в нее или нет. Человек в любом случае умирает. Я говорил о нашем всеохватном отрицании смерти. И в Летерии, и, наверное, повсюду мир зиждется на нелепом представлении об… отсутствии смерти. Обитель Смерти просто необходима, понимаешь? Уместна ли она? О да, пожалуй, она-то как раз и является единственно уместной. Должно быть, когда-то эта Обитель существовала. Полагаю, был даже бог – какой-нибудь скелет, восседающий на троне из костей. А короной ему служил рой мух, вьющихся вокруг головы. Но нынче мы не позволяем смерти иметь обличье. Ей нет места в хитроумных построениях, которые мы зовем жизнью.
– Может, все оттого, что смерть противоречит самой жизни?
– Да нет же, Брис! Нисколько она не противоречит. Скиталец меня побери, мы со всех сторон окружены смертью. Мы ходим по ней, дышим ею. Она проникает в наши легкие и кровь. Мы ежедневно кормимся мертвечиной. Мы живем в самой гуще тления и разложения.
Беддикт задумался над словами королевского мага, а потом произнес:
– Мне кажется, жизнь – это нечто вроде… торжества отрицания. Того, о котором вы только что говорили. Наше бегство возникает из желания очиститься от костей, стряхнуть пепел.
– Бегство, но куда?
– Возможно, в никуда. Или куда угодно. Я вот думаю: а проявляется ли то, о чем вы говорили, в таких неупокоенных существах, как девочка Плошка или воровка Шарука Элаль?
Сэда встрепенулся. Глаза за толстыми стеклами блеснули.
– Как ты сказал?
– Я говорил о тех, кто по-настоящему отринул смерть. Маленькая девочка по имени Плошка…
– Страж Азатов? Так она неупокоенная?
– Да. По-моему, я рассказывал вам об этом.
Куру Кан вскочил на ноги:
– Брис Беддикт, ты уверен, что она неупокоенная?
– Да. Но я не понимаю…
– Тут нечего понимать, финадд. Вставай! Идем немедленно!
– Все они мертвые, – сказала Плошка. – Им нужны ответы. Пока не получат ответов – не выйдут.