Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 133)
Трулль рассеянно водил пальцами по странным письменам.
– Тебе знаком этот язык?
Альрад неопределенно пожал плечами и отвернулся.
– Командир, нам лучше уйти с этого места.
– Значит, ты прежде видел такие или похожие надписи, – заключил Трулль. – И где же?
– Не на камне… На льду. Это было давно.
– На льду? Ну-ка, расскажи!
– Жил я одно время у ден-ратов, на северном побережье. Охотились мы там. Случалось, уходили на северо-восток, где в море полно льдин. Как-то раз наткнулись на целую ледяную стену. Высотой… думаю, с двадцать человеческих ростов будет, а шириной в половину лиги. На другой год приплыли – стены уже нет. Ушла под воду.
Подобно Бинадасу, Альрад много странствовал. У него были кровные братья во многих племенах, с которыми хироты прежде враждовали. Как и Трулль, Альрад противился войнам Ханнана Мосага. Странно, что они с капитаном не стали друзьями.
– А ден-раты что-нибудь рассказывали тебе про эту стену?
– Они говорили, что письмена якобы оставил Клыкастый. – Альрад хмыкнул. – У всех есть свои сказки. И у ден-ратов тоже.
– Клыкастый – это кто? Зверь? Или человек с клыками?
– Скорее человек, но не такой, как мы. Говорят, в давние времена его видели очень часто. Кожа зеленовато-серая. Изо рта клыки торчат. И всегда его встречали на севере. На снегу или на ледниках… Мне кажется, командир, нам пора двигаться.
– Хорошо. Подавай взводам команду.
Вскоре Канарт доложил, что учуял запах гнилого мяса.
На обочине тропы валялась дохлая сова.
«Прежде летерийцы уже знавали мрачные времена. Правда, это было очень давно. Так давно, что тебе даже и не представить. Многочисленные корабли Первой империи отправлялись повсюду. Были сделаны карты береговых очертаний всех шести континентов и еще восьмисот одиннадцати островов, что раскиданы среди океанских просторов. Путешественникам встречались остатки цивилизаций других, гораздо более древних эпох, несметные богатства, чужая, неведомая магия и дикие свирепые племена. Оказалось, что в мире живут не только люди, но и иные расы. Баргасты, трелли, тартенали, фенны, мары, ягги, кринны, джеки. Все они уже находились в стадии угасания, и люди без особых усилий их побеждали… На далеких материках возникали колонии. Переселенцы покоряли новые земли. Вечные войны, нескончаемые завоевания… Но однажды все это было сметено и уничтожено. Первая империя разрушилась изнутри. Из земли, на которой стояли города, вдруг восстали чудовища. Это был кошмар наяву, распространявшийся, как чума.
Одного императора сменили семеро правителей, но и они сгинули в пучинах собственного безумия. Горели большие и малые города. Люди гибли миллионами.
У этого кошмара было имя – т’лан имассы.
Два слова, рождавшие ненависть и ужас. Однако ныне, кроме самого названия, не осталось ничего. Кто такие т’лан имассы? Откуда они появились? Нет ответов, ибо все сведения потонули в воцарившемся хаосе.
Последующие поколения летерийцев начисто забыли свое прошлое. Лишь единицы слышали о Первой империи. Но их знания были скупыми и туманными. Столь же неясным выглядели пророчества о возрождении былой славы и величия далеких предков».
Удинаас и рад был бы оставаться в блаженном неведении, однако призраки и тени начисто лишили его такой возможности. В их мире прошлое продолжало жить; оно дышало, как человек, который всего лишь прилег отдохнуть. В голове летерийского раба неумолчно раздавались голоса тех, кто давным-давно уже погиб или умер своей смертью. Сушняк – призрак тисте анди, вселившийся в Удинааса, – демонстрировал полнейшее равнодушие к желаниям раба. Он будто не слышал его слезных просьб умолкнуть. Так что вздохи и сожаления о минувшем ежесекундно звучали в мозгу несчастного. Для духов это было связующей нитью, для него самого – непрекращающейся пыткой.
Удинаасу вполне хватало опасностей и страхов в реальном мире, среди живущих ныне. Его не занимали древние тайны. Он не знал и знать не желал ни о каких т’лан имассах. Какое ему дело до этой расы, погубившей величественную древнюю империю?
«Раб, у тебя под ногами – прах четырех с лишним тысяч т’лан имассов, – хрипло посмеиваясь, сообщил ему Сушняк. – И у этого праха есть глаза. Стоит ли тебе бояться т’лан имассов? Думаю, что не стоит. Им нет дела до этой войны. Они не восстанут, чтобы перебить вас всех, ибо отнюдь не глупы. Но я не могу тебе обещать, что кто-то из них все же не попытается это сделать».
– Если они – прах под ногами, то у них все равно ничего не получится. Прах не способен убивать, – вполголоса возразил Удинаас.
Было темно. Летериец сидел на скале, возвышавшейся над обширным лагерем тисте эдур. Император приказал ему убираться с глаз долой. Золотоносный сопляк пребывал в дурном настроении. Рулад устал от тяжести панциря, от споров с Ханнаном Мосагом, от вороха забот, связанных с перемещением десятков тысяч воинов, за которыми следовали их семьи. Это была оборотная сторона войны, где славой даже и не пахло.
«Запомни, Удинаас: прах способен восстать. Мгновение – и вот уже перед тобой воины с каменными мечами. Откуда эти воины явились? Какой предводитель послал их сюда? Мы спрашивали т’лан имассов, но они всегда молчат. Среди них нет заклинателей костей: так называют их магов. Как и мы, они потерялись в чужих местах и иных временах».
Летериец порядком устал от речей Сушняка. Призрак был хуже клеща: если тот впивался в тело, то Сушняк – в мозг. Да и существует ли вообще этот Сушняк? Удинааса все чаще одолевали сомнения. Скорее всего, это лишь порождение его собственного безумия. Уловка, помогающая объяснить происхождение десятков голосов, звенящих в мозгу. Призрак, конечно же, будет утверждать обратное. Он даже промелькнет тенью перед глазами раба. Но Удинаас знает, что глаза умеют обманывать наравне с разумом.
Призрак прятался в крови вивала, а сам ящер – в тени призрака. Оба затеяли дурацкую игру на взаимное отрицание. Но главное, никто их не обнаружил. Ни император, ни Ханнан Мосаг, ни его к’риснаны. Да и Ведьмино Перышко, Майена и Урута со своим хваленым женским чутьем тоже ничего не заподозрили. Духи Тени, сторожевые псы, птицы, насекомые – все они молчали. Именно это и настораживало Удинааса. Какая-то часть его разума, сохранившая способность здраво рассуждать, упорно сомневалась в реальности Сушняка. Она же подсказывала летерийцу возможное объяснение.
В нем осталась кровь вивала. Ведьмино Перышко совершенно права: тогда, во время схватки, эта кровь проникла в него, и в результате рассудок повредился. На самом деле не было никакой Менандоры с пылающим мечом, не было всплеска похоти и ее жаркого лона, куда она насильно влила семя летерийского раба. Все это – лишь видения воспаленного разума, самовосхваление, сменившееся бредовыми подозрениями насчет похищенной у него славы.
Ничего удивительного. Безумный раб, оказавшийся в подчинении у безумного тисте эдур. Раб, которым может помыкать кто угодно; жалкий, никчемный, переставший строить замыслы и играть в самооправдание.
И с Ведьминым Перышком тоже все понятно. До сих пор Удинаас тешил себя надеждами на взаимность, не желая признавать того, что прекрасно понимали остальные летерийские рабы. Да никогда он не дождется ответа на свои чувства.
Безумцы строят дома из цельной каменной глыбы, а потом ходят вокруг и тщетно ищут дверь, чтобы попасть внутрь, туда, где их ждут исполнившиеся мечты. Двери нет, но безумцам кажется, что им кто-то мешает, кто-то намеренно стопорит каждый их шаг. Просто дверь очень плотно пригнана, и ее сразу не заметишь. А когда они увидят ее – сразу же распахнут и войдут внутрь.
И так – круг за кругом. Борозда безумия становится все глубже и глубже.
На скалу кто-то поднимался. Вскоре Удинаас заметил изящный девичий силуэт. Ведьмино Перышко вылезла на утес неподалеку от того места, где он сидел. Ее движения были порывистыми и какими-то лихорадочными.
– Теперь мой черед убегать? – спросил он.
– Должник, отведи меня туда. В мир снов, где я однажды тебя нашла.
– Ты правильно сказала – мир снов. На самом деле его не существует.
– Мне нужно туда попасть. Увидеть все своими глазами.
– Но я не знаю, как в него попасть.
– Глупец! Я умею открывать пути. Это у меня всегда получалось.
– И что потом?
– А потом ты сделаешь выбор. Удинаас, отведи меня к призракам!
– Не самое приятное место для прогулок.
Пальцы одной руки летерийской ведьмы были стиснуты в кулак. Слегка их разжав, она обхватила руку Удинааса. Он почувствовал, как в мякоть ладони вдавился черепок. Потом вспыхнул огонь. Ослепительный, полыхающий сразу со всех сторон.
Какая-то неведомая сила подняла Удинааса с камня и толкнула прямо в пламя. Раб ощутил, что падает, затем ударился о склон и, кувыркаясь, покатился вниз, к рощице. Кое-как он сумел остановиться и, оглянувшись, увидел сзади Ведьмино Перышко. Девушка тоже прошла невредимой сквозь огненную стену.
– Что ты наделала? – рассердился Удинаас.
И тут чьи-то руки схватили его за шею, приподняли и опрокинули на спину. В шею уперлось зазубренное каменное лезвие. Рядом испуганно вскрикнула Ведьмино Перышко.
Раб моргал, дожидаясь, когда осядет пыль.
Над ним стоял какой-то коренастый, невероятно мускулистый человек. Широкоплечий, с неестественно длинными руками. Кожа незнакомца была янтарного цвета, почти гладкой. Широкое морщинистое лицо окаймляли черные волосы, свисавшие беспорядочными прядями. Из-под выпуклого лба блестели темные глаза. На мужчине была ветхая одежда из грубо сшитых меховых лоскутов.