Стивен Эриксон – Полуночный прилив (страница 110)
Беззвучною поступью движемся мы —
Охотники за судьбой.
Поземка свои кружева плетет,
Нам льдом покрывая лбы,
Но мы упрямо шагаем вперед,
Призраки судьбы.
Кто нас на пути своем повстречал —
Уже не вернется живой;
Мы – воины-джеки, мы – волки Меча,
Владеющего судьбой.
Пятнадцать шагов. Всего пятнадцать шагов между императором и рабом. Пространство, устланное старинным летерийским ковром – трофеем столетней давности. Выцветшие, истертые картины героического прошлого могущественного королевства: коронация монархов, доблестные защитники, судьбоносные события летерийской истории. И все это десятки лет топтали ноги тисте эдур.
Вытертый ковер давал богатую пищу для размышлений о судьбах родной страны, но Удинаасу сейчас было не до этого. Он привыкал к своей новой роли и намеренно старался не думать ни о чем другом. Он выбрал точку на противоположной стене и смотрел туда, пытаясь не смещать взгляд. Это сработало: Удинаас полностью сосредоточился и погрузился в спасительное состояние дремы наяву.
Трудно сказать, забавляло ли раба то, что происходило сейчас в пятнадцати шагах от него. Пробудившаяся к жизни мужская снасть Рулада набухала, сбрасывая с себя монеты. К счастью для императора, занимаясь этой частью его тела, Удинаас не особо усердствовал. Один за другим четыре золотых диска соскочили на истертый ковер и, покрутившись немного, замерли. Рулад подал Майене знак приблизиться.
Эти мгновения были страшными и смешными одновременно. Но раб застыл, оставаясь неподвижным изнутри и снаружи. Немой свидетель, он не давал происходящему даже мысленной оценки.
Вначале девушка сохраняла полное самообладание. Рулад взял ее за руку и притянул к себе.
– Милая, – хрипло прошептал император.
Возможно, ему самому этот шепот казался нежным и исполненным любви, но уши Майены не слышали ничего, кроме плохо скрываемой грубой похоти.
– Рассказать тебе, сколько я мечтал об этом мгновении? – Рулад хрипло расхохотался. – Нет, пожалуй, не стану рассказывать… Может быть, как-нибудь потом. Слишком много… подробностей.
– Ты уже высказал свое желание, Рулад. Там, в Круглом зале.
– Правильно, дорогая: называй меня просто Руладом. Как раньше. Между нами ничего не изменилось.
– Но ведь теперь я императрица.
– Моя жена, – усмехнувшись, поправил ее Рулад.
– Мы не можем говорить так, будто ничто не изменилось.
Рулад неуклюже, словно подросток, обнял ее.
– Вовсе незачем думать о Фэре, – сказал он. – Майена, он принес тебя мне в дар в доказательство своей верности. Он сделал то, что надлежало сделать брату.
– Я была его невестой.
– А я – император, и в моей власти разрушить любые узы. Тисте эдур привыкли цепляться за свои законы. Но знай, Майена: прошлое мертво, а будущее всего нашего народа зависит от меня! Еще до того, как умереть, я наблюдал за тобой. Везде и всегда. Я видел желание в твоих глазах. Мы оба понимали: рано или поздно ты станешь супругой Фэра и с этим уже ничего не поделать. Но теперь я изменил все!
Рулад чуть отодвинулся, словно бы желая получше разглядеть обретенное сокровище.
– Майена, жена моя, – прошептал он и принялся ее раздевать.
Возможно, в прежних мечтах Рулада одежда сбрасывалась сама собой. Реальность оказалась куда прозаичнее. Император знал, как вести народ в счастливое будущее, но не умел развязывать тесемки на женской одежде. Он остервенело дергал там, где нужно было лишь слегка потянуть за концы, сплющивал пряжки, открывавшиеся от легкого нажатия. Майена покорно ждала, когда муж ее разденет, не делая ни малейшей попытки ему помочь. Вожделенное долгожданное мгновение поневоле превращалось во что-то нудное и будничное.
Удинаас видел, как у императора постепенно угасает желание. Конечно, только на время. Рулад молод, и похоть возьмет свое. Чувства Майены его не занимали. Она была его добычей. Трофеем, доставшимся без боя.
Возможно, император рассчитывал на взаимность. Но с ее стороны любви не было. Одна лишь холодная покорность.
– Я всегда видел, что ты желаешь меня, – словно заклинание, повторял Рулад. – Теперь нам никто и ничто не мешает. Все преграды уничтожены.
«Нет, Рулад, не все. И главная преграда – твое изменившееся тело. По летерийским меркам оно очень дорого стоит, но мало годится для любовных утех. Ты еще не сошелся с Майеной, а золото уже надругалось над тобой. Какая ирония судьбы…»
Собственные речи вновь распалили Рулада. Император потащил Майену на постель, которую Ханнан Мосаг ни с кем не делил. Его ложе было слишком узким, чтобы уместиться там вдвоем. Рулад уложил жену на спину, навис над нею, а затем выпрямился:
– Так, пожалуй, тебя и раздавить недолго. Я сам лягу, а ты будешь сверху, любовь моя. Обещаю, я подарю тебе детей. Множество ребятишек, которых ты будешь обожать. Моих наследников. У меня будет много наследников.
«Да вот только ты не спросил, хочет ли этого Майена. Готова ли она обречь детей на ту же страшную участь, которая выпала ей самой».
Рулад улегся на постели, раскинув руки в стороны. Майена некоторое время смотрела на него, затем подошла и послушно опустилась на золотую гору.
Совокупление. Вся жизнь, сжатая до мгновений, когда особенно остро понимаешь: безжалостной природе нужно от тебя лишь потомство. Выполни свое предназначение – и можешь умирать. В низших мирах так оно и было. Но человек научился извлекать наслаждение даже из этих «вспышек смерти». Люди жаждали испытывать их снова и снова… пока не наступит настоящая смерть.
Рулад был молод. Ему не понадобилось много времени, чтобы исторгнуть семя. Император содрогнулся всем телом. Его стоны превратились в щенячье повизгивание. Но прежде чем он испытал долгожданный миг наслаждения, Удинаас заметил, что самообладание Майены дало трещину. Чтобы не ощущать себя жертвой насилия, она отчаянно искала внутри хотя бы искорку ответной чувственности, которую можно раздуть в пламя желания и даже наслаждения. Но искорка, едва вспыхнув, тут же погасла.
Ничего этого Рулад не видел. Глаза императора оставались закрытыми. Он был целиком погружен в себя.
С каждым разом у него это будет получаться все лучше. Возможно, и Майена в конце концов научится извлекать из их совокуплений крохи наслаждения.
На глазах Удинааса Майена стала императрицей, женой императора. Вера летерийского раба в ее силу духа пошатнулась… если, конечно, слово «вера» в данном случае вообще было уместным. В любом человеке надежда и ожидание находятся в состоянии неутихающей войны. Испытывай Удинаас к этой женщине сострадание, возможно, он увидел бы все под иным углом. Но сострадание требовало умственных усилий, для этого следовало выйти из состояния бесстрастного созерцателя и начать думать. А этого летерийцу сейчас очень не хотелось.
Из противоположного угла послышались тихие всхлипывания. Удинаас не сразу сообразил, что он не единственный очевидец императорских утех. Но в отличие от него самого, Ведьмино Перышко не сумела оставаться равнодушной свидетельницей.
Удинаасу вдруг подумалось, что рабыня оплакивает не столько участь госпожи, сколько свою собственную. Он повернул голову. Ведьмино Перышко вся так и сжалась в комок, готовая вдавиться в стену. Плечи девушки тряслись от рыданий.
Ее всхлипывания вывели Удинааса из оцепенения. За этот всплеск чувств бедняжка вполне могла поплатиться головой. Что Руладу жизнь какой-то рабыни? Императрица найдет себе другую служанку.
Удинаас понимал: нужно поскорее вывести Ведьмино Перышко за пределы императорской опочивальни. Но пол, устланный старым летерийским ковром, вдруг показался ему необычайно длинной дорогой.
Майена все так же возвышалась над Руладом. Голова ее была опущена.
– Еще хочу, – сказал Рулад.
Майена встрепенулась и послушно задвигалась вновь. Потом Удинаас догадался: ей все-таки удалось найти и раздуть искорку желания.
Стремиться к добру, уступая злу? Неужели все так просто? И почему это нехитрое правило так прочно застревает в человеческих умах? Вопрос, над которым Удинаасу не хотелось думать. Да и зачем рабу думать? Рабу приказывают – он повинуется.
– Заткни глотку этой суке!
Приказ императора заставил Удинааса вскочить на ноги.
Рыдания Ведьминого Перышка стали еще громче; наверное, в ответ на стоны и вздохи Майены.
Летериец бросился к соплеменнице.
– Выведи ее отсюда! Убирайтесь оба!
Удинаас рывком поднял девушку на ноги. Ведьмино Перышко не сопротивлялась.
– К чему твои слезы? – прошептал он, наклоняясь к ней. – Чего ты вообще ожидала?
И наткнулся на взгляд, полный ненависти.
– От тебя – ничего, – процедила сквозь зубы юная ведьма.
– От нее. Не отвечай, давай сначала уйдем отсюда.
Боковая дверь вела в коридор для слуг. Вытащив туда всхлипывающую рабыню, Удинаас плотно закрыл дверь. Для пущей безопасности он отвел девушку еще на несколько шагов.
– Плакать бесполезно. Майена в западне, как и мы с тобой. Если она искала и нашла наслаждение, то с какой стати горевать о ее участи?
– Я знаю, куда ты клонишь, должник, – сердито сказала Ведьмино Перышко, вырывая руку. – Ты добиваешься того же? Моей покорности? Чтобы я совокуплялась с тобой и находила в этом наслаждение?
– Пусть я должник, но не насильник. Чего я хочу? Мои желания ничего не значат. Они давно замолкли внутри меня. Неужели ты думаешь, что теперь я стану преследовать тебя и домогаться твоей любви? Я же прекрасно понимаю: насильно мил не будешь. Тебе нечего бояться.