Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 53)
Хотя ущерб, нанесенный Хендерсон – Голдингу, мизерный, стоимость замены уничтоженного картографического оборудования превышает 80 000 долларов.
Кровавая баня
В «Зомби 2» женское лицо все тянут и тянут к выломанной двери, а потому мы чувствуем текстуру щепки, которая медленно вонзается в ее правый глаз – Фульчи, переплюнувший известную французскую сцену с глазным яблоком и бритвой, я ее видела только в гифке.
Вот о чем я думаю, когда сверкающая золотая кирка моего отца тянется ко мне: мне бы самой хотелось иметь такую медлительность, но не в том, как моя голова сводит все к скорости червяка, типа, когда тебе остается всего полсекунды, она хочет спасти каждую сотую ее часть. А потом нарезает эти сотые доли еще на сотые, давая мне время представить себе постер «Кэндимена»: он силуэт, уместившийся в зрачке, каким станет Призрачное Лицо для Фонца четыре года спустя.
Но я знаю, что мне следовало бы думать о Гарри Уордене: он целиком в этом – в смерти от кирки.
Если бы я могла привести свои мысли в порядок, то даже перенесла бы себя в «Мой кровавый Валентин» и наслаждалась бы честью выйти из игры таким образом. Это делает меня частью чего-то, помещает в традицию, которая старше меня, наводит меня на мысль о ленте в моем старом видике, о том, что я могла бы смотать эту радужную ленту и закольцевать ее на головках, чтобы крики, бег никогда не кончались, а пыталась бы дождаться момента, когда смогу улыбаться, пока меня не вынесет за край экрана.
Но… почему меня заклинило на этом постере «Кэндимена»?
Я либо насупливаю брови, либо только приступаю к этому занятию, опять думаю о совершенно бесполезной вещи в идеально неподходящее время, потом прищуриваюсь, чтобы лучше видеть, чтобы лучше разглядеть металлический крюк, заменяющий руку у Кэндимена, и какая-то моя часть типа кивает: конечно. Мрачный Мельник? Убийца, которого убила я, когда он совершил не так уж много убийств, в основном только калечил и пытался не привлекать к себе внимания.
На этом месте должна была оказаться Синнамон Бейкер с сенным крюком в руке… нет, с окровавленным крюком из «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Ей хотелось, чтобы так оно и было: она знает все слэшеры, вся ее голова изнутри обклеена их постерами, так что, куда бы она ни повернулась, непременно видит очередного убийцу, очередную жертву.
Я хочу сказать, что я понимаю. Когда ты держишь все это в голове, именно так ты себя и ведешь, только так оно и может быть. И почему это все выбирают себе другую жизнь? Она безопаснее, веселее, и все в ней возвышенно и справедливо.
Но, в отличие от Синнамон, я никогда не заходила на эти постеры, никогда не смотрела на них сквозь очки Гарри Уордена.
Я и в самом деле хотела, чтобы в Пруфроке восторжествовало правосудие, но то была прежняя я.
Новая «я» просто хочет жить, и к чертям собачьим правосудие.
И почему я вообще думаю о ней? Ты не думаешь, говорю я себе. Ты все еще чувствуешь себя виноватой за смерть Мрачного Мельника, потому что ты должна была видеть, как Синнамон подзуживает его взять на себя вину ее сестры, ее одноклассников, всего города, включая в немалой мере и меня, которую Синнамон обвинила в смерти ее родителей.
Плохое это дело, да? И я кое в чем с ней согласна.
Я не спеша занималась своими делам, чтобы лечь спать в три утра, повторяла все более и более длинные названия джалло – единственное, что требуется фанатам деревенских фильмов ужасов, – это собаки, больные бешенством, – но не берите в голову, что говорит Шарона, что говорю сейчас я, чтобы только не забыть, это имена: Дженсен Джонс, Эбби Грэндлин, Гвен Стэплтон, Тоби Мэнкс, Марк Костинс, Филип Кейтс, Кристен Эймс и остальные… все пруфрокцы, которые четыре года назад навсегда легли на дно.
Когда мне это приедается, я мысленно возвращаюсь в лето 2015 года, когда умерла мать Кристи, Ли Скэнлон, и вы, мистер Холмс.
Мне хочется остановиться в этом месте, обнять подушку, так плотно прижаться к ней, чтобы было невозможно дышать, а если мне не удастся вдохнуть, то я не возражаю, если кислородное голодание не является средством от бессонницы, то я тогда не знаю, а существует ли такое средство вообще.
Но это я вызвала кошмар в Пруфроке, не буду это отрицать. И я хочу сказать, что теперь моя работа, как бы я ее ни ненавидела, сводится к тому, чтобы, пока я дышу, лягаюсь, дерусь и кричу, усмирять этот кошмар.
Или самой уйти на дно, если мои попытки не увенчаются удачей. Как это и происходит теперь.
Но на самом деле это не «Мой кровавый Валентин», говорю я себе. Это не Гарри Уорден, вымещающий на мне свою ярость. Это мой неудачник-отец, вернувшийся к жизни не потому, что испил зеленого сока от Герберта Уэста, не потому, что вдохнул триоксина, а потому, что обзавелся золотой киркой, лежавшей в воде со времен фронтира.
Хуже того, хотя я не оставляю попыток выкинуть это из головы, я никак не могу избавиться от мысли, что золотой клюв этой дурацкой кирки вот-вот вонзится в меня.
Джон Карпентер говорит, что Лори и Майкл – два сексуально подавленных человека, которые пытаются трахнуться единственным доступным им способом – нанося друг другу удары острыми предметами. Я этого никогда не могла понять, правда – почему Майкл колет ее ножом в плечевую часть
И я ни в коем случае не допущу, чтобы это повторилось, отец.
Хер тебе.
А вот чего мне хочется: чтобы в мое тело была постоянно встроена броня армадилла, чтобы она защищала меня со всех сторон и я могла не бояться удара киркой. А еще я хочу иметь волшебные браслеты Чудо-Женщины и, может быть, непробиваемую броню, как в «Кошмаре 4», чтобы я могла сложить эти браслеты крестом перед собой и отразить нападение.
Нет, на самом деле я хочу управлять этим кошмаром, Фредди, превращать кирку в две горсти порхающих бабочек, сделать так, чтобы мой отец споткнулся и упал лицом вперед.
И чтобы у меня было время, чтобы подняться и бежать со всех ног.
Вот только это так не работает.
А работает оно так, что остановить золотую кирку невозможно. Она слишком тяжелая, удар слишком сильный, она висит надо мной всю жизнь.
Все, что я могу, – это дернуться в сторону, может быть, на четыре отчаянных дюйма.
Четыре дюйма в правильную сторону: отец целился в мой правый глаз, точно как у Фульчи, как на постере «Кэндимена», а это еще один способ, которым кошмар может спасти тебе жизнь, если ты позволишь.
Мою он спасает. Но не ухо на этой стороне. Кирка вонзается мне в ухо, пронзает его и оставляет глубокую царапину сбоку на моей голове.
Что еще хуже, отец падает на меня, его лицо приближается ко мне, а я не Рипли, но мой убийца – вот он тут, нос к носу со мной, как тот гигантский Чужой.
У меня даже не было времени вдохнуть воздуха, но я все равно кричу и не только ртом, но и моими ладонями, моими коленями, моими бедрами, которые хотят сдать назад, подальше от всего этого. Это смещает моего отца, и он падает лицом вперед, а я меньше всего хотела этого. По крайней мере, до того момента, когда черенок кирки, клюв которой вонзился в суглинок через мое плечо, не упирается ему в живот, не входит внутрь, что сопровождается брызгами из его нутра над поясом, и отец зависает в таком положении, как упавшее пугало, каким он и является по существу.
Однако его руки продолжают двигаться, а пальцы царапать. Один из них вонзается в тонкую материю моей дорогущей блузки над животом, но я уже перекатываюсь.
Материя на животе рвется, словно она из воздуха, а она почти и есть из воздуха, а я продолжаю перекатываться, пока не ударяюсь в дерево. Мое лицо так низко, что я вижу сосновые иголки, вонзающиеся в поле моего зрения. Сквозь них я вижу отца – он пытается ухватить черенок своей кирки, но черенок скользок от его внутренностей.
Его рот тоже движется, но поскольку горла у него нет, он не может даже шептать.
Ну и прекрасно. Я не хочу слышать ни слова из тех, что он может сказать. Никогда.
Я подтягиваю себя, ухватившись за ствол дерева в грубой на ощупь коре, и только когда кора осыпается под моим прикосновением, я понимаю, что это то самое дерево, которое пилили Дженсен и его отец.
И теперь оно падает.
– Эй! – кричу я отцу, задирая подбородок.
Какая-то его часть слышит меня, он поворачивает ко мне свою голову. А потом поднимает, смотрит вверх, вверх на медленное движение дерева, клонящегося вниз, вниз, вниз.
Оно ударяет по нему всем своим весом и всеми своими столетиями, коими напирает на кирку, и в этом разрушении теряется мой отец.
Восемь лет назад я держала у его спины сломанный шест и всем сердцем желала, чтобы мне хватило того, что требуется, чтобы вонзить этот шест в него. За мою мать, за ту девочку, какой я была. Но тогда я не смогла.
Та девочка с тех пор подросла, отец.
И тут
Я падаю на колени, даже представить себе не могу, что сейчас произойдет – ведь в Пруфроке Хеллоуин, верно? – и когда я поднимаю взгляд, то вижу стену из красного порошка, похожую на приливную волну, которая прорывается через что-то, воспринимаемое мной как скорость звука.