Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 55)

И все же? Почему он, боги слэшера? У него жена, дочь.

Там был еще кто-то, человек без всякого положения, стоял в нескольких дюймах от него, разве нет?

А он даже не успел ничего прохрипеть мне, чтобы я передала Лете и Эди. Может, мне выдумать что-то для них? Его последние слова? Что-то, начертанное им на земле умирающим пальцем? И увижу ли я в ее глазах сейчас и в глазах Эди через несколько лет, что это мой отец забрал их мужа и отца? Что если бы не я, то, может быть, они все остались бы вместе?

Но мне не нужно видеть это в их глазах. Оно уже в моем сердце. В том, что от него осталось.

И я не вынесу здесь всю ночь. Нет, я смогу, но сколько народа еще умрет из-за того, что я вышла из игры?

– Нисколько, – говорю я, сжимая челюсти и кулаки. Потому что я не выхожу из игры. Я не уйду, пока ты не заставишь меня уйти, фермер Винсент. А может быть, останусь, и тогда заставишь.

Потому что я не так глупа, чтобы бродить по скалистому берегу, и потому что не хочу попадаться на глаза дрону Лемми, я возвращаюсь в лес, чтобы вернуться в Терра-Нову.

Может быть, я поднимусь еще раз на эту меловую скалу, проберусь по плотине, как по канату, будто мне все еще семнадцать лет.

Да.

Я знаю, что иду обходным, долгим путем, я знаю, что вернусь в Пруфрок к полуночи, вся исцарапанная и грязная, в этой подаренной мне одежде – в том, что от нее осталось, – в пожаропрочном порошке, с порванным ухом и пульсирующим порезом на голове.

В просветах между деревьями я вижу пластмассовую пристань Терра-Новы, а поскольку моя голова – предатель, она все время снова подвешивает Тиару Мондрагон в воздухе, чтобы сбросить ее вниз. Когда мне удается прогнать это видение, на смену ему приходит Льюэллин Синглтон в воде, челюсть у него оторвана, в голове мозговая каша. И, ко всему прочему, еще и разорванный пополам Марс Бейкер.

И – а почему нет? – один из этих Новых Основателей, который плавал в озере, он жмет на педаль газа своей машины и не тормозит перед бетонной стеной. А его дружок, его приятель, его инвестиционный партнер и сосед – тот затаскивает кого-нибудь на стол в конференц-зале и душит там.

Основатели, которые пришли восемь лет назад, не были идеальны, они так и не стали своими в городе, но вот эти новые, они словно принадлежат другому роду, не человеческому.

Я качаю головой, хочу подумать о чем-нибудь другом, ну пожалуйста, но когда смотрю вперед и снова в просветы между деревьями, то продолжаю наполнять мир бугименами.

На сей раз это Тео Мондрагон, только силуэт.

– Нет, – говорю я Тео, потому что не позволю ему влезть в эти дела.

Вот только он опускает голову, чтобы левая рука могла снять ковбойскую шляпу и зашвырнуть ее куда подальше.

Вот тогда-то я и вижу тусклый блеск золотой кирки.

Бледная улыбка моего отца раскалывает его лицо.

Я непроизвольно делаю шаг назад, цепляюсь каблуком за корень и падаю, успеваю раскинуть руки, чтобы смягчить падение, и вздрагиваю от боли, когда слышу металлический хлопок в ухе еще до того, как раскаленное электричество прознает мою правую руку, уходит в мои плечи, шею, глазницы.

Я изо всех сил перекатываюсь от этой неожиданной боли, этого звука, этой несправедливости, пытаюсь не спускать глаз с моего отца, но я упала слишком далеко, уже даже потеряла его местонахождение.

– Какого черта?.. – говорю я, выдергивая руку из того места, куда она попала, но боль при этом не то что удваивается, она удесятеряется.

И тут уж мне приходится открыть глаза.

Медвежий капкан. Один из тех, что ставили исконные Основатели, когда Сет Маллинс сообщил ближайшим сообществам, что в окрестностях бродит мусорный медведь.

Металлические зубцы врезались в мое предплечье. Кровь сочится пузырьками, стекает вниз. Я трясу головой, нет, пытаюсь освободиться, но… какая боль.

Я поворачиваюсь на заднице, мне отчаянно нужно найти рычаг, чтобы разжать эти челюсти, но даже с помощью ковбойских сапог Баба это дело безнадежное.

А мой отец движется в этом направлении.

Я кричу сквозь зубы, пытаюсь раздвинуть этот капкан, чтобы освободиться даже ценой потери части кожи, но…

В конечном счете я вытягиваю цепь, прощупав ее до места крепления – ржавого металлического колышка.

Выходит она довольно легко, стоит мне натянуть ее, животным, думаю я, такое и в голову не приходит.

Я беру колышек и цепь своей целой рукой, этой же рукой поднимаю капкан, собираю все это вместе, пытаюсь себя убедить, что все у меня получится. Если я смогу переправиться через озеро, если смогу добраться до места, может быть, будет достаточно темно и никто не увидит, может быть, я смогу…

Отцовская кирка мелькает совсем рядом, злобный золотой проблеск, вонзается глубоко в дерево, о которое я оперлась.

Я рывком – который стоит мне нескольких прядей волос, припечатанных к дереву клювом кирки, – отталкиваюсь от дерева. А потом делаю неуверенный шаг прочь, потом еще один, я скорее падаю, чем бегу, и знаю об этом.

Но я должна сделать кое-что, должна пройти некоторое расстояние.

И в какой-то момент я вижу, что между мной и берегом стоит кто-то.

Женщина.

Чтобы притормозить, я падаю на колени, скольжу, может быть, фута на два, но на самом деле мои колени соскальзывают в бедреную часть моих треников, пояс натягивается все сильнее, одна моя рука бездействует, другая держит медвежий капкан.

Не самый возвышенный момент. В жизни, наполненной совсем отнюдь не возвышенными моментами.

Но то, как этот силуэт стоит там в умирающем свете дня, – вовсе не противостояние миру, это ее противостояние всему, что грядет, всем, кто хочет покуситься на титул.

– Лета? – говорю я голосом, недостаточно громким, чтобы она расслышала.

Она уже смотрит на тот шуршащий, тяжело дышащий сумбур, какой являю собой я, но когда она замахивается топором, в полотне которого сверкнул на миг луч уходящего солнца, мое сердце падает и набухает кровью.

Джослин Кейтс.

– Где он? – говорит она не столько мне, сколько на меня.

Я падаю на бок, смотрю назад, уверенная, что отец, конечно, уже почти догнал меня.

И… чувствую, как в сознании зашевелилась новая возможность. Возможность, которой я не хочу, для которой у меня нет времени, но я должна ее учесть.

Когда отец занес надо мной кирку, я на каком-то инстинктивном уровне поняла, что причина, по которой то упавшее дерево не может удержать моего отца, сводится к тому, что я имела глупость похоронить его близ этого прóклятого золота. Никто не хоронит Джейсона в его маске, никто не бросает вслед Фредди его перчатку, никто не кладет маску Майкла в багажник, когда идет на свидание с ним в сумасшедшем доме.

Но отец просто выкинул кирку куда подальше, разве нет?

Именно так… словно она ему ни к чему?

– Это не кирка, – бормочу я себе под нос, вместо того чтобы отвечать Джослин, которая все еще ждет.

«Это невозможно знать», – хочется ответить ей. Разве не топор вернул моего отца? А если не топор, то что? Зачем? Нет, конечно, он хочет отомстить, он ненавидит меня за то, что я с ним сделала, за то, что я существую, но то, что я с ним сделала, было, во-первых, не специально, я думала, что он – Джейсон, а Джейсона я хотела убить, я его заслужила, а во-вторых, и это гораздое важнее, то, что я с ним сделала, стоило назвать правосудием, которое должно было временно положить конец циклу насилия. Никто не приходит мстить тому, кто отомстил тебе. Верно? Если… если дела обстоят так, то весь мир зальется кровью, предаваясь кровной мести, и придет к своему концу, разве нет?

Ну, с некоторым преувеличением, ведь не останется никого, кто мог бы похоронить мертвецов, и в этот момент весь мир станет могилой, так что я думаю, это больше не имеет особого значения.

Нет, отец, ты не сможешь мне отомстить. Но? Какого черта тебе здесь нужно? Как ты здесь оказался?

Двигаясь осторожно, как двигалась бы Лори Строуд, ни разу не оказываясь спиной к тем деревьям, откуда может грозить опасность, Джослин пробирается ко мне, подходит настолько близко, что я могу разглядеть ее нос – таких разбитых носов я в жизни не видела, у нее даже красные крапинки видны в белках ее глаз.

Она перехватывает топор и говорит:

– Что за чертовщина творится, Джейд?

Пострадал не только ее нос, и это наводит меня на мысль о некоем персонаже типа Губки Боба – ее лицо забрызгано кровью, покрыто грязью. Но для нее это вполне может сойти за косметику. Вид у нее более свирепый, чем обычно, опасный, она сейчас более чем когда-либо похожа на убийцу. Она – Эрин из «Тебе конец», она та самая Грейс из «Я иду искать», она – Джуно во втором «Спуске».

– Хотела бы я знать, – говорю я. А потом о моей беде: – Поможешь?

Джослин рассматривает медвежий капкан в моей руке, оглядывает местность, обдумывает вероятность того, что эта штука может убить нас обеих, и, наконец, издав вздох разочарования, – в ней самой я вполне уверена, – опускается на колени рядом со мной, ставит топор рядом, чтобы был у меня под рукой наготове, и обхватывает пальцами широкий металлический зуб капкана.

– Это оставили те охотники, которые нашли старый домик? – спрашивает она.

Те самые, что, предположительно, первыми увидели белый «Бронко».

– Это с пятнадцатого года, – шиплю я, слова даются мне нелегко от ее усилий открыть челюсти капкана, который вонзился в мою плоть.

В прошлый раз, когда я попала в такой капкан, его снимала с меня Лета, женщина с мускулами. Теперь это Джослин.