Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 57)

– Но у них есть бензопилы, – говорит она, словно все еще склоняется к варианту большого заплыва.

– Это к лучшему или к худшему? – не могу не спросить я.

Вместо ответа Джослин только выдувает воздух через зубы. Мы обе разглядываем тени под деревьями позади нас, ждем, что там появится фигура моего отца и примет за нас все наши решения.

Но он, видимо, робеет. Не могу понять почему.

– Почему ты сюда приехала? – спрашиваю я у Джослин. – Ты ведь не… я хочу сказать, не ради ведь денег.

Я даю ей понять, что видела ее внедорожник. Он стоит больше моего дома, ничуть в этом не сомневаюсь.

Джослин, похоже, не слышит меня, не сводит взгляда со сгущающейся надолго и всерьез темноты.

Хеллоуин – иного и ждать не приходится.

Я поворачиваюсь к яхте – хочу помахать им целой рукой, может, повезет наконец, но в этот момент Джослин тихим голосом отвечает:

– Потому что не собиралась возвращаться.

Эти слова останавливают мою руку. Вероятно, именно в тот момент, когда Лемми в самом деле смотрел прямо на меня, да.

– Что ты сказала? – спрашиваю я, стараясь говорить тихим голосом, без малейшей жести.

– Ты прекрасно слышала.

Да, слышала. Просто самоубиться в огне пожара – не очень-то отвечает паттерну поведения последней девушки. И, как это ни глупо, но со стороны моей учительницы плавания странно говорить со мной на равных. Обнажать передо мной свою душу, вместо того чтобы сказать мне: не растопыривай пальцы, двигай ногами, дыши.

Но?

Я ведь еще и та девушка, которая приплыла к Утонувшему Городу в каноэ, вскрыла себе вены на запястьях, чтобы впустить ночь. Выпустить мою жизнь.

Я знаю, что я сказала Стрелковым Очкам, что эта цена разрешения стать частью тех фильмов, что я люблю, постоянной частью, но… я не лгала ему, я не смогла бы ему солгать. Но с тех пор я не вылезаю от консультантов-психологов и психотерапевтов.

Шарона объясняет мне это таким образом (не знаю, где она берет все это, поскольку я абсолютно уверена, что она выросла в городской квартире – или как это называется: «элитный дом» или «дом без лифта»?): когда олень застревает рогами в ограде, он пытается продраться дальше или перепрыгнуть на другую сторону, поначалу он борется, но в какой-то момент успокаивается, смиряется со своей судьбой.

Не знаю насчет Джослин, у каждого своя история, причины другие, но я склонна думать, что и я, может быть, поступаю именно так? Траектория моей жизни всегда влекла меня к середине озера, вот что я имею в виду. Я могу как угодно объяснить это – сделать крупным и романтическим, трагическим и подростковым, но на самом деле я была тем оленем, который так окончательно запутался в этой ограде-убийце, что никакой надежды не осталось.

И потому я оттолкнулась от пристани в каноэ.

И если бы Стрелковые Очки не позвонил Харди в ту ночь, то… ничего бы этого не было. Конкретно я тут не вступаю в противоборство с Джослин Кейтс, последней девушкой предыдущего поколения, которой никогда не пришлось доказывать свою храбрость в противостоянии с большим злом, она держала ее в готовности, ждала того дня, когда в ее храбрости возникнет нужда.

Вот только мужа у нее забрали. И сына.

Возвращаясь домой с этих похорон, она наверняка чувствовала, что сама все сильнее запутывается в своей изгороди.

– Но мой отец, ты не… ты не позволила ему, – говорю я ей, не произнося слов «убить тебя», потому что уже и без того в воздухе висит избыток смерти.

– Ну да, – говорит она, взгляд у нее пронзительный и тяжелый, топорище она держит твердо и свободно, так что может прикрыть любое направление. – Ну так ведь и я была не одна.

Мне требуется секунда, чтобы понять смысл сказанного. Стоять там с четырнадцатью или пятнадцатью пруфрокцами было для нее делом командным. Она не пыталась спасти собственную жизнь, она хотела спасти их жизни. И поскольку теперь осталась только я, это, по ее мнению, все еще командное событие.

Это не означает, что у нее не было чего-то вроде навеянного скорбями желания смерти, но наводит на мысль, по крайней мере меня, что нынешней ночью наступит момент, когда она оттолкнет меня, а сама в одиночестве в стиле Билли Сола пойдет на Хищника.

Стремно, когда белая женщина больше индианка, чем когда-либо будешь ты.

– Капкан, – говорю я.

Джослин стреляет в меня взглядом, потом переводит глаза на медвежий капкан между нами, по-прежнему закрытый, и вновь оглядывает темноту, из которой может появиться мой отец.

– Нужно его взвести, – объясняю я ей. – Я – наживка, и он, подбираясь ко мне… – Я сжимаю в кулак левую руку.

Я не говорю ей, что эта мысль не оригинальна, и предлагаю только потому, что в прошлый раз она сработала.

– Он же не медведь, – говорит она наконец.

И все же это не отказ.

Мы вдвоем – три руки и топор – понемногу, постепенно взводим капкан.

Наверное, нужно было бы поставить его там, где хотели сначала, а не на берегу, но… мы ведь совсем не трапперы.

Мы несем капкан вдвоем по марсианскому ландшафту Овечьей головы, опускаем его в той части луга, которая ближе всего к Терра-Нове. Это не совсем узкое место – в любом месте можно пройти сквозь деревья, – но когда так спешишь, то нужно как можно больше открытого пространства, а не прорубаться сквозь ветви с помощью топора.

Я накидываю на капкан сосновые иголки и листья, развернув его так, чтобы было удобно взвести. В четвертом классе в свободное время я играла в «Операцию» с этой картинкой придурочного белого парня, и мне постоянно приходилось засасывать воздух через нос каждый раз, когда моя самокрутка догорала до металла специального мундштука, хотя я всегда была так осторожна, так следила. Тут такая же ерунда, вот только «Операция» не вонзится тебе в руку и не сдерет кожу с твоего лица.

Джослин настороженно следит за моими действиями. Я ясно чувствую, что в последнее время она всегда была настороже.

И да, вот я тут вожусь с капканом, который вряд ли пригодится, хотя могла бы выманить моего папашу на пристань и столкнуть его в озеро или заложить сухими и зелеными ветками разверстую пасть какой-нибудь выгребной ямы или пещеры, чтобы он рухнул туда, как… как Грейсон Браст.

Вот только Грейсона Браста вытащили оттуда, но тут дело другое.

Мой отец и без того уже достаточно другой, спасибо.

Еще я могла бы вот что сделать, вы знаете: лишить отца его главного оружия. Я говорю о его кирке. Я определенно должна сказать об этом.

Вот только… есть множество причин, по которым не стоит пытаться вытащить ее из того дерева по другую сторону луга, правда? Не делает ли она злодеем того, кто держит ее в руках? Ведь случались вещи и глупее этого, правда? И не притаился ли мой отец с киркой в руках, не ждет ли он нас там, чтобы именно это и сделать с нами. А что, если мы придем туда, а нам не хватит ни сил, ни веса, чтобы вытащить ее? Она далеко вошла в дерево, тут сомнений нет. Она, вероятно, пролетела сорок или пятьдесят футов.

А если мы ее заполучим? Тогда… тогда Джослин сможет зашвырнуть ее куда подальше назад, в озеро. И кирка будет лететь, пока мертвая рука одного из эти пропитанных водой трупов не высунется над водой и не схватит ее, да.

Отменяется.

Но вот что мы все же можем сделать: прислонить ее к какому-нибудь дереву и положить капкан ровно в то место, где должен будет стоять мой отец, чтобы ее поднять. Вот только когда мы прикоснемся к ней, она, может быть, зашепчет нам порочным голосом Глена Хендерсона, скажет нам: убей, убей, убей.

Вариант, который мне не нравится больше всего: эта проклятая кирка может вовсе не понадобиться моему отцу. У меня возникает ощущение, что я за всеми этими вариантами упускаю что-то очевидное. Может быть, стоит подумать о том, как ее использовать без отца. Типа принимая во внимание ее историю. Кевин Уильямсон научил нас: знание жанра может быть твоим спусковым крючком, твоим спасательным люком, твоим волшебным путем по немыслимому лабиринту, а потому…

Мистер Холмс, вы рассказывали нам об убийцах Хендерсона – Голдинга, прячущих своих мертвецов во всех норах и трещинах, какие есть в горе. Именно там Летч Грейвс, отец Стейси, спрятал ее мать, Джози… Джози Сек. Но не-убийцы все равно были здесь, они высекали искры, надеялись на удачу, которая поможет им найти отдаленную жилу коренной залежи, на разработку которой еще никто не подал заявки.

Это орудие, покрытое золотом, является собственностью убийцы с тех времен и, возможно, эмблемой всех убийц тех времен. Есть в нем что-то такое, что позволяло моему отцу использовать кирку, как Тор использовал свой молот?[23] Но что, если мы подержим эту кирку над несколькими угольками, которые все еще тлеют здесь, и золото стечет с нее и зашипит во вспыхнувшем пламени? Тогда эта кирка станет всего лишь инструментом, а не орудием. Тогда она снова будет принадлежать мечтателям.

На что мы с Джослин надеемся против всякой надежды: что этот капкан сработает на человеке, который вот уже восемь лет как должен быть мертв и так и не объявлялся с того момента, когда попытался прибить меня к дереву.

И в самом деле? Я не говорю об этом Джослин, но если мы хотим, чтобы мой отец пустился во все тяжкие, не заботясь о том, куда ставить ноги, то на такую целеустремленность его должны настроить не я и не кирка. Это должны быть шесть банок пива, по сторонам которых стекают большие жирные пивные капли. Но она с ним выросла. Как она может не знать про него этого?