Стивен Джонс – Проклятие Озерной Ведьмы (страница 59)

Но я там, сэр.

Часть меня сидит в дальнем уголке того ресторана, а потому я могу наблюдать за тем, что происходит. И я вижу, как этот менеджер провожает принцессу до двери и держит дверь открытой, пока принцесса не сядет в вызванное ею такси. Я все еще сижу там, когда менеджер разворачивается и смотрит на свою руку, на клочок бумаги, на котором она записала свой телефон и нарисовала сердечко над номером.

Я могу видеть через мертвого лося, под которым я похоронена, через переплетенные конечности и разлагающуюся шкуру, и гноящиеся кости, и слепых личинок, и…

– Джейд! – вскрикивает Джослин с ресторанной парковки, как мне кажется.

А потом мы снова в лесу на не той стороне долины, а мой отец отчетливыми силуэтом стоит прямо на границе Овечьей головы.

Я глотаю слюну, и этот звук громко отдается в моих ушах.

Ну что же.

Я беспокоилась, что мне придется тащить его сюда, заставить его наступить на пластинку, приводящую в действие распахнутые челюсти капкана.

Этого не требуется.

Я даже не уверена, что он знал о нашем присутствии, – просто это место лежит на его пути к Терра-Нова, куда логичнее всего бежать тому, кто здесь застрял.

Но теперь он знает, что мы здесь.

– Я здесь, отец, – говорю я ему обычным голосом, потому что тишина стоит такая, что слышен даже нормальный голос, и… черт, вот почему он не прыгнул на нас на берегу: он не мог. Дерево переломало ему таз, или ногу, или спину, или еще что-то – он пользуется своей золотой киркой как костылем, как тростью, как клюкой, и, вероятно, ему пришлось ползти до этой кирки дюйм за дюймом, после того как он ее закинул – очень похоже на него: сначала делай, а потом думай.

Я делаю шаг вперед, жалея, что у меня нет зажигалки, которую могла бы зажечь, чтобы он увидел и пошел прямо на меня. Но мы спрятали капкан в самом свободном просвете между двумя деревьями.

И мой отец прямо туда и направляется.

– Давай! – кричу я Джослин, потому что нам капкан даже не нужен, верно? Он ведь и идти-то толком не может?

В таком состоянии он просто еще одно дерево, которое нужно спилить.

Но Джослин, видать, хочет посадить его по-серьезному. Она ждет, когда он попадется в капкан. Нет, она ждет, когда он посмотрит вниз: что это там ухватило его за ногу? В этот момент он не будет смотреть вперед, не заметит топора, летящего в него с яростной скоростью.

Чтобы отвлечь внимание отца на себя, я дотягиваюсь до ветки и начинаю ее трясти.

Он видит, начинает закипать, видя меня так близко и в то же время так далеко, он добавляет шагу, насколько это в его силах, двигается вперед, держа перед собой обеими руками кирку.

– Давай, давай… – говорю я ему, меня уже больше не очень беспокоит, как и зачем он вернулся.

Я хочу лишь одного: чтобы капкан сработал. У меня одна нужда: чтобы топор Джослин прилетел и довел до конца сделанный мною надрез на его шее, чтобы его голова покатилась по лугу. В тюрьме женщина по имени Йэззи рассказывала нам истории, которые узнала от своих лжецов-дядюшек, и в одной из этих историй говорилось о голове, которая катится по лесу, преследует этого типа, и мне этот рассказ казался бессмысленным. А теперь я поняла. Вот только я буду топтать эту голову, пока череп не разлетится на куски и все дурные затеи не вытекут из него, а я и дальше буду его топтать, чтобы уж наверняка.

И все это начинается с…

Щелк!

Я слышу капкан лучше, чем вижу, и теперь мой отец просто стоит там. Точно как мы хотели.

Иногда все же получается. Он даже смотрит вниз – я уверена, что Джослин именно это и требуется.

Она выходит из темноты, словно пробежав пятьдесят футов, ее правое бедро впереди, рука с топором занесена назад, чтобы топор врезался в его шею с большей силой, и она кричит, чтобы все было как надо (все или ничего), последним девушкам нравится знать, что она делает, и…

Мой отец поднимает кирку, только теперь это нечто гораздо большее, чем кирка.

В капкан попала не нога, а его трость.

Он без труда вытащил из глинистой земли кол, который мы так аккуратно и так идеально забили в землю, чтобы оставался там навсегда.

Джослин с такой силой швырнула свое орудие весом в шесть или восемь фунтов, что, когда его топорище ударяется о капкано-кирковую голову моего отца, его полет на этом не заканчивается – оно пролетает дальше над левым плечом отца, а его деревянное топорище разлетается в щепы.

Джослин после всех совершенных ею здесь ошибок – поломка топора для нее равносильна выдергиваю коврика из-под ее ног – должна была бы сгореть от стыда, но… мой отец освободил руку от кирки-медвежьего-капкана-булавы, освободил ее достаточно быстро, чтобы успеть перехватить летящий в него двенадцатидюймовый стержень капкана и швырнуть его в правый бок Джослин, под ребра. Стержень прошил ее насквозь и вышел с левой стороны и гораздо выше.

А это означает: стержень прошел через оба легких, а красный блеск на его кончике, торчащем из бока Джослин, свидетельствует, что он прошел и через ее сердце.

Последние девушки могут умереть.

Я падаю на колени, мое лицо холодно, мой рот открыт, глаза горят.

– Не-е-е-е-ет! – кричу я.

Джослин смотрит на меня, кровь уже стекает по ее подбородку.

– Беги, – удается произнести ей, ее спина сгибается от учиненной над ней расправы. Как-то раз, когда мы с Летой пили кофе в «Дотс», вошла Джослин, сделала заказ и замерла в ожидании в своих солнцезащитных очках, аккуратно сжав губы. Она кивнула нам, мы кивнули ей в ответ, и выглядела она не просто моделью для обложки модного журнала, гламурная, как черт знает что, но еще было видно, что где-то в ней есть сжатая до предела пружина ярости и скорби.

– Она как Мейси, – прошептала мне Лета, когда Джослин ушла.

– Синнамон Бейкер… – добавила я, потому что никогда толком не знала Мейси Тодд, которая когда-то была убийцей. Да и Синнамон я по-настоящему не знала, но было дело – стояла рядом с ней, чувствовала исходящий от нее такой же холод убийцы, который она стильно и уверенно скрывала. Но про некоторых женщин можно уверенно сказать, что в другие времена, в другие эпохи они могли бы вести за собой армии. Или сами составить армию.

Лета, Мейси Тодд, Синнамон Бейкер, Джослин Кейтс.

Две из них теперь мертвы, одна по собственной вине попала в инвалидную коляску, другая приходит в себя после операции. Они оставили меня в одиночестве против монстра-отца, воскресшего из моих худших кошмаров. Из моих бесконечных кошмаров.

Я даже не могу произнести слово, просто ору так, что кишки наружу лезут на моего отца. Несправедливо, что он вернулся и убил такого человека, как Джослин Кейтс. Так я должна была кричать на него в шестом классе, а не просто плакать, будто это я сделала что-то нехорошее.

И тут я поворачиваюсь, прижимая к животу мою покалеченную руку, и, как сказала мне Джослин, бегу.

Считается, что в конце каждого темного туннеля должен быть свет, верно? Некая яркость, в которую ты наконец входишь.

Что касается меня, то в конце я всегда, кажется, попадала в Терра-Нову. Вот конец всех моих туннелей, только это не какой-то луг, на который я выбегаю, это поле смерти. То поле, где я оставила Баннера.

Его, Алекса и остальных, все они засыпаны красным порошком, их руки лежат под странными углами, глаза открыты – пожалуйста, если кто попадет туда, не фотографируйте их? Заверните их и отвезите домой.

Когда Лета узнает, я должна быть рядом с ней, я в этом уверена, и ее лицо не изменится. Изменится только все, что за ним. Неужели это сломает ее, несокрушимую женщину? Все ее будущее было расписано. Они с Баннером собирались состариться вместе. Они собирались год за годом наблюдать за взрослением удивительной Эди, позволять ей совершать ошибки, которые она должна совершить, и всегда быть рядом с ней, когда они ей понадобятся.

Лета наверняка сохранит свою маску для Эди. Она будет сильной, она примет этот удар, как принимала все другие, но внутри себя, где это имеет значение, я думаю, вокруг ее сердца образуется раковина. Потому что она больше не сможет вынести ни одного удара.

Но я буду рядом с тобой каждую минуту, Лета. Я буду сидеть с тобой на отцовской пристани Баннера, мы будем смотреть закаты вечер за вечером, а потом я буду рядом с тобой, когда все вновь начнет возвращаться, и когда Эди появится в моем историческом классе, ей не понадобится завышать оценки, я знаю, она будет похожа на тебя, а если все же понадобится, я променяю сон по ночам на чтение ее сочинений, чему бы они ни были посвящены, а когда школа выпустит ее, я буду присутствовать при этом, я вручу ей ее диплом, и я подсуну в папку с дипломом записочку – мои сделанные от руки расшифровки всех голосовых напоминаний, что ты доверила мне, которые я ношу так близко к сердцу, что у меня вокруг них тоже образовалась раковина для их сохранения.

Стоя в открытом пространстве среди почти законченных домов Терра-Новы, я мгновенно понимаю, что тут-то мои планы и кончаются: я перехитрила отца, но… и что?

Я уже слышу, как он продирается сквозь деревья.

У меня вообще никакого оружия нет. Кроме моего сердца. Моего рта. Моих рук, сжатых в кулаки, но он даже не заметит, если я буду молотить ими по нему.

Нет, у меня еще есть голова, разве нет? Большинство последних девушек для борьбы со своими бугименами используют мускулы, как Джинни во второй «Пятнице», как Нэнси в первом «Кошмаре», как Сэнди в единственном «Выродке», – они продумывают свой путь к спасению, верно?