Стивен Бакстер – Трансцендентные (страница 5)

Я нашел дюну, которая сопротивлялась разрушительному воздействию времени с помощью какой-то прочно скрученной травы. Под ее укрытием песок был чистым и даже относительно сухим. Я присел на корточки и начал набирать его в свои мешки. К этому времени день уже клонился к вечеру. Я смотрел на солнце, которое клонилось к юго-западу, справа от меня.

Именно тогда я увидел ее.

Я просто заметил что-то краем глаза, небольшое движение, которое отвлекло меня. Я подумал, что это, возможно, редкая морская птица, или, может быть, это просто солнечные блики на плещущейся воде. Я встал, чтобы лучше видеть. Это была женщина. Она была далеко на пляже, и свет, отражавшийся от моря позади нее, был ярким и бросал ослепительные блики мне в глаза.

Мораг?

Меня никогда не пугали эти встречи или посещения. Не было чувства страха или боязливости. Но всегда была двусмысленность, неразбериха, неуверенность. Это могла быть Мораг, моя давно умершая жена, а могла и другая.

Я также чувствовал определенное раздражение, хотите верьте, хотите нет. Такие посещения были у меня всю мою жизнь, и я привык к ним. Но в последние месяцы частота увеличилась. Меня преследовали эти видения, привидения — что угодно. Их незавершенность причиняла мне боль; я хотел разрешения. Но не хотел, чтобы они останавливались.

Я сделал шаг вперед, пытаясь разглядеть получше. Но у меня в руках был на три четверти полный мешок с песком, и он начал сыпаться. Поэтому я наклонился, чтобы поставить его на землю. А потом мне пришлось перешагнуть через яму, которую я вырыл. Одно за другим, на моем пути.

Когда я снова поднял глаза, она все еще была там, залитая светом, хотя и казалась немного дальше. Она махнула мне широким приветливым жестом, держа руку прямо над головой. Мое сердце растаяло. В этом простом жесте было больше теплоты, чем в любом из ответов, которые я получал от Джона и его счастливых детей. Это была Мораг, умершая семнадцать лет назад; это могла быть только она.

Теперь она сложила ладони рупором и закричала. Но волны разбивались о берег, отголоски какого-то отдаленного атлантического шторма, и только обрывки звука достигали моих ушей. Джон, сказала она. Или это могла быть бомба. Или Том.

— Что ты сказала? Что-то о Томе? Мораг, подожди… — я неуверенно двинулся вперед. Но вдали от линии дюн песок быстро становился грязным, и вскоре мои ступни и голени в огромных тяжелых ботинках покрылись липким илом с морского дна. Затем я подошел к одному из тех больших рифов из водорослей, сложенных высокими кучами и превращающихся в вонючую кашу. Я метался взад и вперед в поисках прохода.

Когда я заглянул за груды гниющих водорослей, ее уже не было. Вернувшись в дом, дети зашли внутрь, чтобы принять участие в захватывающей виртуальной драме на огромном настенном умном экране бабушки. Из-за прилива вода поднялась из земли вокруг дома и разлилась по двору; даже их умный футбольный мяч потерпел поражение.

Когда солнце село, я присоединился к Джону с его терпеливой покраской.

Мы тщательно наносили краску. Это была тяжелая, липкая масса, полная комочков, что-то вроде Артекс, и ее было трудно наносить ровным слоем. Серебристая по цвету, она странно смотрелась на обшитых досками стенах моей матери, делая дом похожим на макет театральной декорации. И когда мы разравняли краску, она начала благодарить нас тихим голосом, доносившимся со стены: — Спасибо вам, спасибо за соблюдение всех местных законов о разумности, спасибо вам…

— Да пошла ты, — сказал Джон.

Сомнительная цветовая гамма была одной из причин, по которой моя мама ненавидела эти вещи. Но это было серебро, которое отражало большую часть солнечного света, тем самым сокращая расходы на кондиционирование воздуха, и она была оснащена фотоэлектрическими элементами, чтобы превратить весь дом в ловушку для солнечной энергии.

И краска была густо пропитана процессорами, миллиардами крошечных нанокомпьютеров, каждый размером с пылинку и примерно такой же умный, как муравей. Когда мы наносили ее, маленькие мозги соединялись друг с другом через проводящую среду самой краски и прокладывали свой электронный путь в системы дома, отыскивая подключение к точкам питания и элементам управления приводами. Искусственный интеллект в банке: когда я был ребенком, это показалось бы чудом. Теперь разумность стала товаром, а это была просто рутинная работа.

Некоторое время мы работали вместе в флегматичном молчании, мой брат и я. Свет неба угасал, и ожили фонари на крыльце моей матери, с большими клевыми лампочками. Жужжали и роились москиты.

Джон завел светскую беседу. — Итак, как насчет цифрового тысячелетия, а? Ты инженер; скажи мне, стоит ли беспокоиться.

Я пожал плечами. — Мы выживем. Прямо как Y2K. Это будет не так уж плохо. Они провели несколько пробных системных раскопок, чтобы проверить.

Джон рассмеялся над моим выбором слова. Раскопка.

Это была последняя страшилка, охватившая планету. Дата следующего года, 2048, была точной степенью двойки, фактически два в одиннадцатой степени, и поэтому потребовалась бы дополнительная двоичная цифра, чтобы представить ее в памяти взаимосвязанных компьютерных систем мира. Никто толком не знал, что это сделает с "устаревшими устройствами", некоторым из них много десятилетий, покрытыми коркой улучшений и приукрашиваний, которые все еще лежат в основе многих базовых систем, с ужасающими старыми кодами, гниющими в компьютерной памяти, как водоросли на пляже моей матери.

— Итак, — сказал Джон, — просто еще один приступ паники?

— Мы живем во время страхов и чудес.

— Это нерациональный век. — Пока краска продолжала благодарить его, Джон вздохнул. — Послушай эту чертову чушь. Лета, может быть, рационально не быть рациональным.

Заинтригованный, я спросил: — Что твои дети думают о новом миллениуме?

— Ничего, насколько я знаю. Я пытаюсь заставить их смотреть новости, но это проигранная битва. Но ведь в наши дни никто не смотрит новости, не так ли, Майкл?

— Раз ты так говоришь, — огрызнулся я в ответ.

Этот разговор, напряженный, на грани фехтования, был типичен для нас. Это была тонкая грань антагонизма, которая восходит к нашему позднему подростковому возрасту, когда мы начали осознавать мир и начали формировать свое отношение к будущему.

Я стремился стать инженером; хотел что-то создавать. И был очарован космосом. В конце концов, когда мне было десять лет, обнаружили аномалию Койпера: честное слово, инопланетный артефакт, расположенный на краю Солнечной системы. Для тех из нас, кого волновали подобные вещи, изменился весь наш взгляд на Вселенную. Но мы были в меньшинстве, а мир продолжал вращаться, и я не успевал за ним.

Джон, однако, стал юристом, специализирующимся на исках о возмещении ущерба окружающей среде. Я думал, что он циничен, но на волне масштабной политической и экономической реструктуризации, последовавшей за программой Управления, он, несомненно, добился успеха. Подключившись к огромным рекам денег, которые текли туда-сюда в дестабилизированном мире, он стал чудовищно богатым и теперь стремился к еще большим амбициям, в то время как я, инженер, который строил разные вещи, едва мог оплачивать счета. Это, вероятно, говорит все, что вам нужно знать о состоянии мира в те дни.

Мы действительно удивительно плохо ладили для братьев. А может, и нет. Но все же это был мой брат, единственный оставшийся в здравом уме человек, который знал меня всю мою жизнь, при всем уважении к моей матери.

И мне очень хотелось рассказать ему о Мораг на пляже.

Я никогда никому не рассказывал. Теперь я почувствовал, что должен это сделать. Кому еще рассказать, кроме моего брата? Кто еще должен знать об этом? Он, конечно, посмеялся бы, но это была его работа — насмехаться. Стоя там и работая с ним, в то время как свет становился ярче в сгущающемся мраке, я набрался смелости и открыл рот.

И тут свет превратился в серебристо-серую пустоту. Внезапно Джон стал силуэтом на фоне темнеющего неба, держащим бесполезную кисть. Мы услышали разочарованные крики детей внутри дома.

— Черт возьми, — огрызнулся Джон.

Дом, или, во всяком случае, краска, приносили извинения. Извините, приносим извинения за причиненные неудобства.

Это было коллективное отключение, поскольку разумные существа, рассредоточенные по окрестным домам, барам, магазинам и уличным фонарям, а также в водяных насосах, автобусах и лодках, реагировали на симптомы тревоги, поступающие от местной электросети — обычно это были сбои в частоте основной сети — и отключались сами. Все говорили, что так было лучше, лучше, чем в старые плохие времена дурацких систем и массовых отключений электроэнергии. Но все равно это была настоящая заноза в заднице.

Моя мама высунула голову из окна. — И это еще одна причина, по которой мне не нравятся эти серебряные штучки.

Джон рассмеялся. — Нам придется закончить завтра, ма. Извини.

— Вам лучше зайти; теперь, когда электрические ограждения сняты, москиты набросятся на вас через несколько минут. У меня есть кусочки безмозглой курицы, печенье и открытки, чтобы дети не шумели. — Она с грохотом захлопнула окно.

Я взглянул на Джона. Его лицо не было видно, была заметна лишь белизна его зубов. — Джин-рамми, — сказал он. — Я всегда ненавидел гребаный джин-рамми.