Стивен Бакстер – Трансцендентные (страница 4)

Но что это был за характер? Энергия, да, решительность, но все это подпитывалось своего рода обидой, как мне показалось. Она приехала из Англии, сильно обиженная на свою собственную ущербную семью и на то, что с ней там случилось. Она, конечно, обижалась на моего отца, и на то, как распался их брак, и даже на тот факт, что он умер, оставив ей различные осложнения, с которыми нужно было разбираться, и не в последнюю очередь на двух своих сыновей. Ее возмущало медленное изменение климата, из-за которого она оказалась под давлением здесь, в семейном доме, в котором она всегда надеялась умереть. Мысленно она была одна против всего мира.

Однако ее глаза, ее прекрасные глаза противоречили суровости выражения ее лица. Они были ясными и все еще поразительно бледно-серыми. И в них сквозила удивительная ранимость. Моя мать всю свою жизнь строила вокруг себя что-то вроде панциря, но ее глаза были трещиной в этом панцире, позволяющей мне заглянуть внутрь.

Не то чтобы она собиралась отстать от меня. — Посмотри на себя. У тебя сутулые плечи, волосы в беспорядке, у тебя лишний вес. Ты дерьмово выглядишь.

Я не удержался от смеха. — Спасибо, мам.

— Я знаю, что с тобой не так, — сказала она. — Ты все еще хандришь. — Это было единственное слово, которое она когда-либо использовала для обозначения горя. — Прошло сколько, семнадцать лет? Мораг умерла, и твой маленький сын умер, и это было ужасно. Но это было столько лет назад. Это не был конец твоей жизни. Как поживает Том? Сколько ему сейчас лет?

— Двадцать пять. Он в Сибири, работает над генетическим исследованием…

— Сибирь! — Она рассмеялась. — Мог ли он уйти еще дальше? Видишь ли, оплакивая своего мертвого сына, ты отталкиваешь живых.

Я встал, отодвинув свой стул. — И твой любительский психоанализ — полная чушь, как и всегда, мам.

Она на мгновение закрыла глаза. — Хорошо, хорошо. Для тебя приготовлена твоя старая комната.

— Спасибо.

— Ты мог бы наполнить несколько мешков песком. Отлив закончился. — Она указала на шкаф, где хранила пустые мешки.

— Хорошо.

— Здесь не так уж плохо. Даже сейчас. У нас все еще есть врачи, дантисты и полиция. Со-Би еще не город-призрак, Майкл. — Она сказала рассеянно, — Не хочу сказать, что у нас не было своих проблем. Знаешь, что здесь произошло самое ужасное? В одном месте уровень грунтовых вод поднялся так высоко, что разверзлось кладбище. Гробы и кости просто пузырились из-под земли. Это была самая гротескная вещь, которую когда-либо видели. Пришлось снести все это бульдозером с глаз долой. И я скучаю по пению птиц. Куда бы ни пойти, кажется, что птиц не хватает.

Я пожал плечами. Птицы были предвестниками вымирания. В 2047 году их исчезновение было банальным. Я осторожно сказал: — Мам, может, тебе действительно стоит подумать о переезде.

Она посмотрела на меня с долей юмора в выражении лица. — Ты утверждаешь, что в другом месте лучше?

— На самом деле, нет.

— Тогда перестань тратить время. — Она отхлебнула чаю, отпуская меня. Моя старая комната была маленькой, но из нее открывался вид на море, и мне всегда это нравилось.

Конечно, на самом деле она больше не была моей, и все же никогда не было точной даты, когда она перестала быть моей. Я просто спал здесь все реже и реже, и в какой-то момент моим родителям пришлось принимать решения о том, чтобы разобраться с ней, не посоветовавшись со мной.

Что ж, они обновили ее. Теперь, после замены моего декора эпохи гаджетов рубежа веков, она приобрела искусственно-натуралистический стиль, который был так популярен в 2020-х годах, с обоями с эффектом бамбука и зеленым ковром из искусственной травы с мягкими ворсинками. В те дни, до того как я начал работать над коммерческим развитием энергии Хиггса, я был инженером-консультантом в атомной энергетике и останавливался во множестве отелей. Этот стиль оформления был повсюду: бесконечные полосы обоев с тропическими попугаями и напольное покрытие с эффектом крокодиловой кожи украшали безымянные бетонные блоки в Варшаве, Ванкувере или Сиднее. Это было так, как если бы мы оплакивали потерю всего зеленого, в то время как настоящее вокруг нас постепенно уходило в прошлое.

Я бросил свою сумку на кровать и открыл стенные шкафы, решая, куда бы повесить мои несколько рубашек. Но шкафы были забиты доверху. Кое-что из этого было одеждой моей матери. На ощупь ткани казались хрупкими, одежда была очень старой и редко надевалась.

Но здесь все еще хранились мои собственные старые вещи. Одежды не было. Без сомнения, все они исчезли в утробе благотворительности, и мои старые футболки и брюки, возможно, даже сейчас украшают какого-нибудь ребенка-беженца из затопленной Бангладеш или выжженного солнцем Египта; это был век беженцев, и многие нуждались в одежде. Но там были компьютерные игры, книги и несколько моих более классных моделей, таких как огромный мобиль Международной космической станции, который когда-то висел над моей кроватью, а теперь аккуратно разобран и хранится в пузырчатой упаковке. Сохранились некоторые игрушки, в основном вставные фигурки и литые под давлением модели, и все они бережно хранились в своих коробках.

На мой взгляд, это была эклектичная смесь; родители, сортирующие мусор своих детей, — это случайный фильтр. Казалось, моя мама выбирала предметы, не имеющие сентиментальной ценности, но которые когда-нибудь могли бы стоить денег: игрушка выживала после выбраковки только до тех пор, пока была в хорошем состоянии и если для нее находилась упаковка. Но эти кандидаты на аукцион в отличном состоянии, конечно же, были именно теми игрушками, на которые я потратил меньше всего времени. Тем не менее, ее чутье на ценность было хорошим. Многие компьютерные игры могли бы принести немного денег; существовала целая индустрия археологии кремниевых чипов, выпускавшая считыватели для таких вещей, предметов возрастом в несколько поколений, но все еще ценных для сентиментальных старых дураков вроде меня.

Я случайно наткнулся на одну окаменелость, которая избежала выбраковки, несмотря на то, что не имела заметной ценности. Это была маленькая жестянка с прорезями, служившая копилкой. Здесь я нашел газетные вырезки, открытки для коллекционеров и распечатки из Интернета, в основном связанные с космической программой, и маленький кожаный мешочек, полный пенни, датированный 2000 годом, и разрозненные почтовые марки, и наклейки с фаст-фудом, и значки с рекламой телешоу, и крошечные дорожные шахматы, на которых я учил своего брата играть поздно ночью, когда мы должны были уже спать. Со всем этим хламом разбирались бесконечно. Эта маленькая коробочка запечатлелась в моем сознании в возрасте десяти или одиннадцати лет, материал был таким маленьким и обработанным, что это было почти как резьба по кости. Но в то же время она была немного отталкивающей, грязной в обращении. "Наверное, мне следовало чаще бывать на свежем воздухе", — подумал я.

Я закрыл коробку и поставил ее обратно на полку. Но как только сделал это, меня внезапно охватила грусть. Это поразило меня, как физический удар, тычок в шею, и мне пришлось сесть. Просто парень, который наполнял эту коробку, исчез, как будто его никогда и не существовало, вся богатая сложная структура его жизни распалась. Жизнь была такой богатой, но такой скоротечной: вот что меня печалило.

Но хандрить из-за этого хлама — не значит набивать мешки с песком. Я закрыл шкаф, переоделся в футболку и шорты, намазался свежим кремом от загара и средством от насекомых и направился вниз по лестнице. Веранда с качелями все еще была цела, хотя ей не помешал бы небольшой ремонт. Я прошел через задний двор, где все еще играли дети Джона. Раньше там был газон; теперь это была просто бетонная плита. Дети одарили меня вежливыми счастливыми улыбками, я помахал в ответ и пошел дальше с охапкой пустых мешков.

Старая гравийная дорожка, как и всегда, вела от задних ворот вниз, к побережью. Но прежде чем добраться до дюн, я обнаружил, что иду по дамбам, водопропускным трубам и дренажным канавам, а также по гниющим останкам множества мешков с песком. Я представил, как моя мать решительно, упрямо трудится здесь. Но все ее гидрологические системы вышли из строя, и когда я оглянулся назад, то увидел, что ряды мешков с песком отступают все дальше к дому. Вы не сможете осушить океан через пятисантиметровую водопропускную трубу.

Я прошел через дюны и вышел на берег. Здесь все еще было что-то вроде пляжа, но он резко уходил в сторону, вскоре исчезая под неспокойным морем. Эрозия здесь была безжалостной. Даже дюны, казалось, были съедены. Тут и там я видел участки более серого ила, похожие на участки морского дна, а вовсе не на пляж. Берег был усеян плавником и разбросанными кусочками пластикового мусора, и я проходил мимо огромных рифов из мертвых водорослей, вырванных штормами и выброшенных на берег. Эти рифы были источником того соленого запаха разложения, который я уловил ранее. Повсюду кишели насекомые, не только москиты, но и крошечные ублюдки, которые набрасывались на мою обнаженную плоть. Насекомые, великие победители лет вымирания.

Море выглядело прекрасным, как всегда, даже если из-за бесконечных штормов оно было не таким синим, как раньше. Трудно было поверить, что море причинило столько вреда.