Стивен Бакстер – Трансцендентные (страница 33)

— Дядя Джон. Не все ли равно, кто? Я знаю, чем ты занимался, папа. Знаю о чертовом призраке. Не могу поверить, что ты это делаешь.

— Поверь мне, — горячо сказал я, — это не по моей воле.

— О, не так ли? — Я не мог понять его настроения. Он откинулся назад, явно расслабившись. Но один его кулак сжимался и разжимался.

И так внезапно мое навязчивое видение испортило и без того сложную эмоциональную ситуацию. Я подумал, что мы вступаем на неизведанную территорию в наших отношениях; сделай неверный шаг, и я мог бы нанести ущерб, которого хватило бы на всю жизнь. — Том, я не хочу этого. Но я вижу ее. Или я что-то вижу. Не знаю, что тебе сказать. Пытаюсь разобраться в этом сам. Но это происходит со мной уже давно…

— Я. Я. Сам. — Он произнес эти слова глухим голосом, как метроном, но его взгляд был устремлен в пол. — Ты когда-нибудь слушаешь себя, папа? Ты помнишь похороны, когда мы хоронили ее и ребенка? Ты знал, что я пробрался в церковь пораньше?

Я не знал.

— Я подошел к ее гробу. Он стоял в проходе перед алтарем. Я пытался открыть эту гребаную коробку. Я хотел забраться внутрь вместе с ней. Я не хотел оставаться с тобой. Потому что я знал, что ты будешь думать только о себе. Ты даже больше думал о ребенке, который убил твою жену, чем обо мне.

— Том… — я развел руками. — Пожалуйста. Я не знаю, что сказать. Облажались все, ты знаешь.

— О, я понимаю это. — Он на самом деле улыбнулся. — Знаешь, я прощаю тебя. Теперь я взрослый, я вижу, что ты ничего не мог с собой поделать. Но ты должен был попытаться защитить меня, даже от самого себя. Ты должен был попытаться.

— Мне жаль.

— А теперь ты приходишь ко мне и говоришь, что тебя преследует моя мать. Нет, хуже того, ты даже не говоришь мне, я должен узнать это у кого-нибудь другого. — Он был неподвижен, напряжен от гнева. — Как я должен с этим справиться?

Я понятия не имел, что сказать.

Наконец он откинулся на спинку кресла. — И что теперь?

— Не понимаю.

— Ты притащил меня домой, папа. Настаивал на том, чтобы увидеть меня, поговорить со мной. Отлично. Полагаю, я многим тебе обязан. Ты получил то, что хотел?

— Я не хочу, чтобы ты снова подвергал себя риску.

Он презрительно рассмеялся. — Думаешь, что сможешь остановить меня?

— Нет, если ты не хочешь, чтобы тебя остановили. Не больше, чем ты можешь помешать мне проектировать звездолеты… — Я покачал головой. — Знаешь, ирония в том, что мы оба правы.

— Так и есть?

— Конечно. Я прав, когда верю в обширное будущее человечества. Аномалия Койпера — доказательство того, что это возможно: кто-то другой преодолел свое узкое место и повесил эту штуку там. Но ты прав, что пытаешься справиться с проблемами настоящего, потому что, если мы не преодолеем узкое место, будущего вообще не будет. Мне надоело слышать о различиях между нами. Мы должны попытаться найти точки соприкосновения.

Это застало его врасплох. Казалось, он обдумал это. За эти несколько секунд я почувствовал, как напряжение между нами спало. Мы оба сказали то, ради чего пришли, мы оба нанесли удары.

— Хорошо. — Он встал. — В любом случае, мы постараемся не ссориться.

— Аминь.

— Папа, думаю, мне нужно немного позаниматься физиотерапией, поспать еще немного.

Я понял намек. Я встал и направился к двери. — Может быть, я увижу тебя утром?

— Да. Послушай, папа, может, ты и засранец, как говорит дядя Джон, но ты все еще мой папа, и я остаюсь с тобой.

— То же самое, — горячо сказал я.

— Но откажись от этого навязчивого дерьма, ладно? Пройди курс терапии, ради Христа.

Я вздохнул. Но мы прорвались сквозь барьеры к островку правды; сейчас было не время для лжи или мягких заверений. — Тебе придется сказать это своей матери. Спокойной ночи, сынок.

Я закрыл за собой дверь. На третий день пребывания на Ржавом Шаре исследование Алии возобновилось — так она привыкла думать.

И сегодня она, наконец, узнала, что может предложить ей этот странный, однообразный мир.

Ее вернули в ту темную комнату с железными стенами. Трое Кампоков, Бейл, Сиир и Ден, снова были здесь, в окружении слегка отличающихся друг от друга родственников. Они снова попросили ее рассказать о своей сестре. Она вернулась к тому, что говорила раньше, и попыталась раскопать больше воспоминаний, выявить больше смысла.

Но это упражнение заставляло ее чувствовать себя все более некомфортно. Ее шутливые истории о том, как она обманула свою сестру, или превзошла ее в соревновании, или поставила ее в неловкое положение, больше не казались такими умными.

— Между сестрами всегда существует соперничество, — сказала двоюродная бабушка Бейл. — Это часть человеческого существования, без сомнения, вывезенная с самой старой Земли.

Возможно. Но снова и снова на протяжении многих лет Алия потворствовала этому соперничеству в ущерб своей сестре. Теперь Алия думала, что это было своего рода издевательством, потому что Дреа была беспомощна: Алия была ее сестрой, и независимо от того, что Алия с ней делала, милая флегматичная Дреа всегда возвращалась за большим. На каком-то уровне Алия знала это и использовала преданность Дреа.

— Я вела себя ужасно, — сказала Алия.

Когда она пришла к этому выводу, лица местных были настороженными, заинтересованными, вовлеченными, сочувственными: аналитическими, а не осуждающими.

— Ты ущербна, — сказал Бейл. — Мы все ущербны. Но лучше знать об этом, заглянуть внутрь себя, честно увидеть. — Было что-то напряженное в том, как он это сказал. Она видела, что он вел ее к новому пониманию.

Алия заглянула внутрь себя. И начала понимать.

Что-то изменилось: что-то в ее восприятии самой себя. Ее собственные воспоминания никогда не были более четкими; как будто в ее голове был ученый, восстанавливающий запутанные архивы, из которых состояли ее воспоминания о прошлом, ее представление о себе. И в то же время она видела эту картину с безжалостной ясностью, которой никогда раньше не знала.

Она прорвалась сквозь барьер. Она изменилась, неуловимо, внутренне.

— Как ты это делаешь? Это из-за тумана? Или какой-то химический переход, когда ты прикоснулся ко мне…

Бейл сказал: — Как, не имеет значения. В любом случае, ты делаешь это сама с собой. Сознание — это осознание себя, а "я" записано в памяти. Ты становишься более сознательной, поскольку качество твоего осознания повышается. Твои воспоминания более точны, и твое восприятие их яснее.

— Но я ненавижу это! Я вижу себя лучше, чем когда-либо прежде, но мне не нравится то, что я вижу. Мне хочется заткнуть уши пальцами, закрыть глаза, отвернуться. Отвлечься, пока не забуду.

Двоюродная бабушка Бейла сказала: — Мы все через это прошли.

Она вздохнула. — Но отворачиваться больше не получится, не так ли?

— Нет. Но, — сказал Бейл, — ты бы предпочла не знать себя?

— Прямо сейчас, да! Той ночью она лежала без сна, одна в темноте. Она отклонила нежные приглашения Бейла разделить с ним постель.

Даже спустя несколько часов после допроса она не могла перестать смотреть внутрь себя, не могла перестать думать о себе. Она пыталась погрузиться в свое свидетельствование, но прямо сейчас даже выходки и старания Пула, казалось, не могли отвлечь ее.

И все равно она завидовала ему, неохотно осознала она. Пул был необычайно проницателен для своего времени. Но даже при этом он ходил как во сне. Как и у каждого человека, его воспоминания сохранялись несовершенно в биохимической мешанине его нервной системы. И он бесконечно редактировал историю своей жизни, неосознанно, чтобы придать логику нелогичным ситуациям, поставить себя в центр внимания и контролировать события. Для этого были веские причины. Человеческая память никогда не задумывалась как объективная система записи, а скорее как опора для эго: без утешительной иллюзии контроля разум Пула мог бы рассыпаться перед лицом своевольной вселенной.

Но теперь все было по-другому.

Ее сознание уже превосходило сознание Пула, еще до того, как она попала на Ржавый Шар. Полмиллиона лет эволюции и окружающая среда позаботились об этом. И теперь инициированная Кампоками тонкая реорганизация, мягко переподключавшая и сращивавшая ее нейроны, или что бы еще ни делавшая в ее голове, подчеркнула разрыв. Ее память была настолько совершенным записывающим инструментом, насколько могла обеспечить любая технология. И ее самосознание было настолько ясным, туман настолько рассеялся, что утешение иллюзиями больше не было возможным.

Ее знание о себе было точным и совершенно безжалостным.

Она позвонила на орбиту Риту.

— Не волнуйся, — сказал он. — Это, э-э, не навсегда. Ты не застряла на этом новом самопознании, как и не приняла то, что ты называешь "таблеткой бессмертия". Я привел тебя сюда, чтобы ты почувствовала, каково это — погрузиться в эту вторую импликацию. Но ты не сделала ни одного необратимого шага на своем пути к Трансцендентности.

— Я понимаю, почему это необходимо, — сказала она. — Это холодное самоосознание. Нельзя создать сверхразум из толпы мечтателей.

— Но это неудобно, не так ли?

— Ты даже не представляешь.

— Когда ты снова увидишь свою сестру, что ты сделаешь?

— Извинюсь, — горячо сказала она.

— Возможно, этого достаточно. Алия, твое время на Ржавом Шаре почти закончилось.

— Правда? — удивленно спросила она.

— У местных есть только еще одно развитие, чтобы показать тебе — или, скорее, помочь тебе открыться в себе. Но ты должна решить, хочешь ли сделать этот последний шаг.