Стивен Бакстер – Трансцендентные (страница 32)
Я вошел внутрь, миновал шлагбаумы, которые больше не поднимались, будки для оплаты проезда с разбитым стеклом и ржавеющие автоматы по продаже билетов. Только несколько отсеков на первом этаже были заняты электромобилями, прижавшимися к розеткам. Остальные были пусты, отсек за отсеком, все еще обозначенные выцветшей белой краской, все аккуратно пронумерованные, теперь жалобно пустые. Предпринималась нерешительная попытка расширить сам отель на эту обширную территорию, но от переоборудования, по-видимому, отказались.
Когда-то лифты и эскалаторы поднимали вас на верхние этажи, но они больше не работали, а на лестницах пахло сыростью и гнилью. Я решил подняться по пандусам, по которым когда-то ездили автомобили. Это была долгая крутая прогулка по этой гигантской архитектуре, утомительная для простого человека.
На крыше было ветрено, и я осторожно приблизился к краю. Посмотрел на аэропорт. Взлетно-посадочные полосы представляли собой аккуратные прямые полосы, окруженные более обширными участками дорог. Стоя там, на крыше автостоянки, я был единственным человеком в поле зрения на квадратных километрах бетона и гудронированного покрытия, испачканного резиной и маслом, которое теперь, осыпаясь, становилось серо-зеленым.
Машины и самолеты исчезли, а я остался; и в дуновении ветерка почувствовал запах, но не густую вонь угарного газа, бензина и резины, которую помнил с детства, а острый аромат весенней травы. Я знал, что однажды стоянка для автомобилей тоже исчезнет. Маленькие незрячие создания природы уже въедались в бетонную ткань. В конце концов разложение добралось бы до тросов, которые скрепляли эту конструкцию из напряженного бетона, и когда они лопнули бы, все здание взорвалось бы, рассыпав бетонную пыль, как чертополох одуванчика.
Я повернул назад, спустился по огромным пандусам и вернулся в отель. Том спал, принимал душ, что угодно, в течение двенадцати часов. Затем он позвонил мне через мой имплант. Я пошел в его номер.
Нашел его сидящим в единственном кресле в номере. Он был закутан в потрепанный гостиничный халат и смотрел новости, которые тихо транслировались с одной из стен. Его волосы были сбриты в какой-то момент во время его краткой госпитализации. Он выглядел бледным, больным; вероятно, выглядел хуже, чем было на самом деле. В руке у него был аспиратор — единственный признак продолжения лечения, который я видел.
Я сел на кровать, и он налил мне виски из своего мини-бара. Была полночь, но наши биологические часы были испорчены. Когда рядом никого нет, ты сам выбираешь время.
Там мы были, мы двое, сидящие бок о бок в чужой стране, на нейтральной территории.
— Нам нужно поговорить, — неуверенно сказал я.
— Да, нам нужно. — Слова прозвучали как рычание. Он наклонился и постучал по стене.
К моему удивлению, появилось изображение аномалии Койпера. Это был тетраэдр, каркас цвета электрик, который медленно вращался. Время от времени звездный свет падал на одну из его граней, и она вспыхивала, переливаясь всеми цветами радуги, как будто на раму натягивали мыльную пленку.
— Что это?
Он сказал: — Я взломал твои логи, папа. Смотрю, чем ты занимался последние несколько дней.
— Ты всегда делал свою домашнюю работу, — сказал я.
— Это дерьмо все еще с тобой, не так ли? Звездолеты и инопланетные существа.
Я скрестил руки на груди — знаю, оборонительная поза, но он сразу спровоцировал меня. — Как ты можешь называть это дерьмом? Взгляни на эту вещь, явно искусственную, единственный известный нам искусственный объект во Вселенной, созданный не руками человека. Мы сталкиваемся с самой большой загадкой в истории человечества — и ответы могут привести к величайшим изменениям в человеческом сознании с тех пор, как…
— С тех пор, как мы вышли из пещер? С тех пор, как ступили на Луну? Со времен Колумба или Галилея, или изобретения разумного унитаза?
— Но…
— Пап, ты можешь просто замолчать? Ты болтал всю мою гребаную жизнь. Я помню, как мама бросила тебя в тот раз. Мне было шесть…
— На самом деле семь.
— Она рассказала мне, почему забирает меня у тебя на некоторое время.
— Она это сделала?
— Она всегда разговаривала со мной, папа, так, как ты никогда не разговаривал. Хотя я был всего лишь маленьким ребенком. Она сказала, что у тебя было два режима. У тебя либо депрессия, либо ты вообще сбежал с этой гребаной планеты. Мы вернемся к тебе, она обещала мне, и мы вернулись, но ей нужен был перерыв.
Я мрачно сказал: — Возможно, было бы лучше, если бы она поговорила об этом со мной, а не с тобой.
— Она мертва, папа, — напомнил он мне. Он щелкнул пальцами, и изображение аномалии сморщилось и исчезло. — Значит, ты думаешь, было бы лучше, если бы я последовал за тобой и посвятил свою жизнь этому небесно-голубому дерьму, а не Библиотеке жизни?
Я все еще держал руки на груди. — Если бы ты это сделал, то не дал бы себя чуть не убить из-за какой-то отрыжки токсичным газом в богом забытом месте, о котором никто никогда не слышал. По крайней мере, я бы знал, где ты, вместо того, чтобы слышать от какого-то друга твоего друга, что ты чуть не умер… — Я не хотел ничего этого говорить. Все это — негодование, чувство покинутости, обида — просто вырвалось наружу, будучи запертым внутри меня с тех пор, как я услышал плохие новости.
Том сказал: — Значит, тебя беспокоит не опасность для меня. А из-за влияния на тебя. Ты всегда был таким, папа.
— Только не дай себя убить, — выпалил я. — Это того не стоит.
Он посмотрел на меня почти с любопытством. — Каталогизация биосферы того не стоит? Почему нет? Потому что мы преодолели узкое место? Ты думаешь, будто худшее позади?
Я развел руками. И вот мы с какой-то ужасной неизбежностью спорили о состоянии мира, а не о наших отношениях. — Мы справляемся с этим, Том. Не так ли? Мы отказались от этого чертова автомобиля. Мы отказались от нефти! Некоторые люди скажут даже, что это была самая глубокая экономическая трансформация со времен конца бронзового века. И еще есть Управление.
Он на самом деле рассмеялся. — Управление? Ты думаешь, что потепление и вымирание каким-то образом фиксируются с помощью этого огромного инструмента? Папа, ты действительно настолько самодоволен?
— Том…
— Мы принципиально разные люди. Папа, ты всегда был мечтателем. Утопистом. Ты мечтал о космосе и инопланетянах — будущем. Но я думаю, что будущее в твоей голове очень похоже на загробную жизнь, на Рай. И то, и другое — несбыточные фантазии о местах, которых мы никогда не сможем достичь, и все же где все наши проблемы просто исчезнут. И, подобно загробной жизни, те, кто верит в будущее, пытаются контролировать то, что мы делаем здесь и сейчас. Всегда существовал своего рода фашизм будущего, папа. Но будущее не имеет значения.
— Это так?
— Да! Если мы не сможем пережить настоящее. Я отличаюсь от тебя, папа. Я не мечтатель. Я выхожу туда, в мир, и принимаю его таким, какой он есть. И это всегда было выше твоего понимания, не так ли? Тебе никогда не нравилось настоящее. Оно просто слишком сложное, слишком беспорядочное, слишком взаимосвязанное. Нет ничего, во что ты мог бы вонзить зубы как инженер. И не только это, оно удручает.
Он потер свой скальп. — Я помню, как однажды ты работал со мной над домашним заданием по космологии. У тебя всегда хорошо получалось. Помнишь, ты пытался доказать мне, что вселенная должна быть конечной? Ты развернул меня на офисном стуле достаточно быстро, чтобы мои ноги и руки поднялись вверх. Ты спросил меня, как мне узнать, вращаюсь ли я в неподвижной вселенной — или вселенная вращается вокруг меня. Две ситуации кажутся симметричными; как можно различить? Но если я был неподвижен, то что оттягивало мои руки от тела и вызывало у меня тошноту? Это должна была быть вселенная, вся она целиком, огромная река материи и энергии, кружащая вокруг моего тела, звезд, планет и людей, и, вращаясь, она тянула меня за ноги, через гравитацию, теорию относительности, что угодно. Я подумал, что это замечательная мысль, ведь я был связан со всем остальным.
— Но, ты сказал, это показывает, что вселенная должна быть конечной. Потому что, если бы она была бесконечной, это придавило бы меня бесконечной инерцией. Я бы вообще не смог вращаться. Был бы пойман в ловушку, как жук в янтаре. Видишь ли, я думаю, что именно такой ты и есть в этом мире, папа. Ты воспринимаешь сложные проблемы реального мира, такие как экология, климат, политика и все остальное, как бесконечную вселенную, которая прижимает тебя к земле. Неудивительно, что ты предпочитаешь верить, что все это исправимо. Клянусь Управлением, ради бога, последним словом в бюрократии и коррупции…
Что ж, может, и так. Я действительно задавался вопросом, предпочел бы Том, чтобы я был жестоким реалистом, как Джек Джой, пловец из "Леты".
Я встал, прошелся несколько шагов, отвернулся, пока не успокоился. — Может быть, нам следует вести себя потише. Мы можем разбудить других гостей.
Он не улыбнулся. — Каких еще гостей? Здесь никого нет, кроме нас, призраков, папа. Что напомнило мне… — Протянув руку, он постучал по другой части настенного экрана.
Он показал фотографию, на которой я стою в той луже в Йорке посреди ночи, снятую какой-то камерой наблюдения. Итак, внезапно все стало еще более запутанным. Я сел. — Кто прислал тебе это?