Стивен Бакстер – Трансцендентные (страница 31)

Со временем кометы доставили немного воды и воздуха, и обнаженное железо с энтузиазмом заржавело. Без скалистой мантии не было бурления магмы, характерного для динамичной геологии Земли. Тем не менее, здесь появилась простая жизнь, принесенная кометами, оседавшая в океанах, которые собирались во впадинах ударных бассейнов.

А позже появились люди.

Алия обнаружила, что ее не интересуют планеты. Она выросла на корабле, в среде, созданной человеком. "Норд" был маленьким, пригодным для жизни местом, построенным по человеческим меркам, где все знали друг друга. И он был изменчивым, каждый аспект его дизайна формировался по прихоти человека. Будучи маленьким ребенком, она любила проводить время в музее корабля, где была представлена вся его морфология с момента его давнишнего запуска, реконструированная по документам или археологическим следам в конструкциях. За прошедшие тысячелетия судно мутировало и трансформировалось, как куколка, извивающаяся в своем коконе, каждый аспект его геометрии формировался его командой.

Но этот мир был другим, отягощенным собственной огромной геологической инерцией. Ведь большая часть его массы была заключена внутри, бесполезная для всего, кроме создания гравитационного поля, которое вы могли бы воспроизвести с помощью самого простого инерционного регулятора! И он был статичным во времени. Диорама "Ржавый Шар сквозь века" была бы очень скучной, подумала она: ничего, кроме скал, кое-где нарушаемых мимолетным мерцанием зелени.

Если Ржавый Шар начинался скучно, то его колонисты-люди мало что сделали с этим местом, подумала Алия. Поражала простая серость здешнего человеческого мира. Разные города, хотя и разделенные часами наземного путешествия, были очень похожи своей безвкусной приземистой архитектурой; не было ощущения местной идентичности. И не было никакого искусства, которое она могла бы увидеть, ничего, кроме функционального.

Она осторожно расспросила Бейла обо всем этом. Он только сказал: — Если везде одно и то же, зачем утруждать себя путешествиями?

— Лета, я ненавижу планеты, — сказала она. — Без обид.

— Не обижаюсь, — вежливо ответил Бейл.

Они почувствовали облегчение, когда достигли океана. Вода скапливалась в сложной множественной впадине, выбитой в железе серией ударов. Волны разбивались о берег из твердого, покрытого красной ржавчиной железа; движимые более высокой гравитацией, они были невысокими, но быстрыми.

Она была удивлена, увидев здесь людей, собравшихся небольшими группами вдоль берега. Продавцы на велосипедах продавали еду, воду, сувениры и простые игрушки. Это было счастливое место, такое же счастливое, какие она видела раньше на Ржавом Шаре; люди наслаждались жизнью. Но, проходя сквозь толпы бегающих детей, обеспокоенных родителей и томных любовников, она подумала, что чего-то не хватает. Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что не слышно музыки, ни единой ноты.

Следуя примеру Бейла, Алия подошла к кромке воды и разделась. Она не могла удержаться от изучения тела Бейла, широких конечностей, бугров мышц на его животе.

Он поймал ее пристальный взгляд.

— Я прошу прощения, — сказала она. — Просто наши тела такие разные.

Так оно и было. Она была намного выше и стройнее, ее руки были почти такими же длинными, как ноги, а ее мех был вялым из-за сильной гравитации. Для сравнения, Бейл был приземистым, широкоплечим, сформировавшимся в результате целых поколений борьбы с безжалостным давлением гравитации. Его руки были короткими, массивными, но негибкими в плечах и суставах. Его позвоночник тоже был жестким, как костяной столб. Это был не тот мир, где можно было бы много лазать, подумала она; на самом деле Бейл был более двуногим, чем она.

— Мы разные, потому что живем в разных мирах, — сказал Бейл.

— Так оно и есть.

— Но Рит послал тебя сюда, потому что мы не слишком отличаемся, потому что мы похожи.

— Он послал?

Бейл улыбнулся. — Непосредственное общение достаточно сложно и без дозы чуждости сверху.

Тогда она задумалась о том, каким странным может быть человек.

Обнаженные, они вошли бок о бок в океан. Вода была быстрой и неспокойной. Ее намокший мех развевался вокруг нее. Алия плавала и раньше, но только в пузырях с нулевой гравитацией на "Норде", где до ближайшего мениска было не более ста метров или около того. Было очень странно скользить в водоеме, на порядки более объемном, в бездонной яме. Беглые предупреждения Бейла о коварных течениях и отливах никак не успокоили ее. Однако она испытала неожиданное облегчение, когда вода, наконец, стала достаточно глубокой, чтобы можно было оторвать ноги от дна и поплыть. Она почувствовала, как расслабляются ее кости, мышцы, радуясь первой после выхода на планету передышке от силы тяжести.

Вокруг нее в воде покачивались коренастые тела местных, взрослых и детей. Они смеялись и играли. Даже в этом унылом мире океан был местом наслаждения. Возможно, подумала она, даже после сотен тысячелетий адаптации тела людей реагировали на глубинные клеточные воспоминания о первобытном океане, которые лежали далеко и глубоко во времени. Но когда вода попала ей в рот, она оказалась очень соленой, с привкусом железа, похожим на кровь.

Бейл плыл рядом с ней, наблюдая за ней.

— Бейл, ты сказал, что мало путешествуешь, потому что везде одно и то же. Возможно, здесь, на Ржавом Шаре, это правда. Но разве тебе не интересно узнать о других мирах?

Он пожал плечами. — Люди интереснее миров. Так или иначе, мы являемся свидетельствующими. Таким образом мы узнаем о других людях.

— Все свидетельствуют по всей Галактике. Это еще одна вещь, которая нас объединяет. Это мандат Трансцендентности. — Это было то, что сказал ей Рит.

— Да. — Но Бейл наблюдал за ней, внезапно став напряженным. — Что ты думаешь о Трансцендентности?

— Я недостаточно знаю об этом, — сказала она. — Это просто есть. Как погода на такой планете, как ваша.

— Да. А свидетельствование, Искупление?

— Не знаю. Почему тебя это так интересует?

— Есть люди, — осторожно сказал он, — которые сомневаются в ценности Искупления.

— Есть? А ты?

Он изучал ее еще мгновение, затем, казалось, пришел к какому-то выводу. — Ты наивна. Мне это нравится.

— Ты знаешь?

— Да. И мне нравится быть свидетельствующим — во всяком случае, сам процесс, если не последствия программы. Я говорил тебе, что меня интересуют люди.

Она импульсивно спросила: — А я тебе интересна?

Он улыбнулся. — О сексе не могло быть и речи. Я бы очень постарался не раздавить тебе ребра, не переломать конечности и не причинить другого вреда.

— Уверена, что ты бы так и поступил. — Она двинулась к нему, еще не прикасаясь, просто глядя на него, ощущая его массивное присутствие в воде. Она и раньше встречалась с рожденными не на корабле. Между разными человеческими породами всегда существовало очарование, глубокое стремление к какому-то генетическому исследованию. Или, может быть, это было просто любопытство.

Она придвинулась ближе. Он открыл рот, и она провела языком по краю его зубной пластины. Его руки были такими же сильными, как она себе представляла, его ладони такими же нежными. И в воде ее гибкость для условий невесомости доставляла ему удовольствие. Я забронировал Тому номер в отеле в Хитроу.

За день до его приезда, слишком взволнованный, чтобы дальше торчать в Йорке, я сам отправился обратно в Хитроу. Я был единственным пассажиром в капсульном автобусе, который величественно катил по заброшенным километрам дороги. Отель находился далеко от терминалов, что показывает то, насколько загруженным когда-то был этот аэропорт. Сам отель был своего рода продолжением обширной многоэтажной автостоянки, построенной во второй половине двадцатого века, в эпоху монументальной автомобильной архитектуры. Это выглядело так, как если бы области, отведенные для людей, были запоздалой мыслью. Теперь машин не стало, но отель остался.

Очередей при регистрации не было. У меня сложилось отчетливое впечатление, что я был единственным гостем. Это было неприятное чувство, как будто весь отель был обманом, огромной ловушкой для неосторожных путешественников. На следующий день я встретил Тома в аэропорту.

Я сдерживался, не зная, как справиться с ситуацией. Он казался сердитым на меня, на Сибирь, на газогидраты; я предположил, что для него это возвращение было поражением.

Он позволил мне обнять себя. Это было все равно, что обнимать статую. Но затем, через несколько секунд, он растаял. — О, папа. — Внезапно мы обнялись по-настоящему, все барьеры рухнули, больше никакого дерьма, просто отец и сын воссоединились.

Он был чумазый, заросший щетиной и измученный долгим перелетом. На самом деле от него немного попахивало. Но в моих объятиях он был Томом, его реальностью. Стоя с Томом в полупустом зале ожидания аэропорта, я чувствовал себя настолько счастливым, насколько, думаю, это возможно для родителя. Наверное, к нам взывали гены.

Но момент прошел слишком быстро, и Том отстранился. Я знал, что нам нужно было обменяться словами, словами, которые будут подобны летящим пулям. Но не сейчас, пока нет. Я отвез его в отель, зарегистрировал и отпустил в номер устраиваться.

Пока Том отдыхал, я отправился на беспокойную прогулку по старой автомобильной стоянке. Она была огромной, собор среди парковочных мест. В ней было десять, двенадцать этажей, и даже на крыше было место для парковки. Это была открытая бетонная рама, и снаружи вы могли смотреть прямо сквозь нее, чтобы увидеть дневной свет, проникающий с другой стороны. Это было похоже на огромный бетонный череп.