Стивен Бакстер – Трансцендентные (страница 15)

Мое поле зрения снова пошатнулось. Я покачал головой, как будто это могло помочь. — Черт возьми.

— Дело, — послышался слабый голос, — в палатке. Частичная клетка Фарадея, вплетенная в ткань. Может, это и ООН, но все же военная операция, папа…

Я резко обернулся. Это был Том, знакомое лицо смотрело на меня с зеленой подушки военного образца. Я едва мог его разглядеть.

Это был тяжелый момент. Как виртуал, ты не можешь плакать, во всяком случае, не с тем дешевым программным обеспечением, которое Джон нанял для меня. Но я плакал, это тучное, не в лучшей форме тело плавало в резервуаре в центре Майами, как младенец в утробе матери, выплакивающий свое эмбриональное сердце. Мало того, мой канал связи продолжал сбоить, так что изображение Тома распадалось на плоскости и тени, как будто на самом деле там был не я, а он сам. Я попытался обнять его. Я сомкнул руки в пустом воздухе, когда запищали предупреждения протокола. Насколько это печально?

Том наверняка не одобрил бы того, что я прибежал сюда за ним. Логика наших отношений отца и сына не допускала меньшего. Но в полумраке больничной палатки, когда я попытался коснуться его, выражение его лица было мягким — не приветливым, но, по крайней мере, прощающим. По-своему, как мне показалось, он был рад меня видеть.

После нескольких минут этого фарса лечащий врач Тома приказал мне выйти оттуда, поскольку я отвлекал других пациентов. Но он сжалился над нами. По его словам, "доза" Тома была небольшой, и, хотя Тому все еще требовался постельный режим, он мог покинуть полевой госпиталь.

Итак, Том спустил ноги с кровати, и медбот помог ему натянуть брюки и куртку.

С собой у него был только легкий кислородный баллончик, маска болталась на шее, и он, прихрамывая, медленно вышел из палатки. Мне очень хотелось поддержать его, но, конечно, я не мог. Вместо этого он позволил майору Соне Дамейер взять его под руку.

Она проводила его до одного из этих покрытых глиной зданий, похожих на вигвамы, и помогла ему пройти через низкую дверь с кожаной створкой. Внутри земляной пол был покрыт ковриками из шкур каких-то животных, очень старыми и потертыми от использования. Там были три набитых травой матраса и стопка кастрюль для приготовления пищи. Единственным значительным предметом мебели был большой старый сундук, надежно запертый на висячий замок: семейное сокровище кочевого народа. Мои системы донесли запах несвежего кулинарного жира.

Там был один жилец, местный житель, мальчик в укороченной куртке-парке военного образца. Ему было лет двенадцать-тринадцать, он ковырял вилкой в открытой банке с молодой морковью. Когда мы вошли — пострадавший Том в кислородной маске, Соня в скафандре и я, призрак виртуальной реальности, — ребенок, широко раскрыв глаза, попытался оттолкнуть Соню и убежать. Том тихо заговорил с ребенком. Парень ответил, прежде чем выбежать, хотя и не без того, чтобы еще раз испуганно посмотреть на нас с Соней.

Том с трудом опустился на один из матрасов. Он схватился за грудь, как будто ему было больно. К моему некоторому удивлению, Соня устроилась на матрасе рядом с Томом.

Я спросил: — Вы двое знаете друг друга?

— Не раньше, чем начался выброс, — сказал Том.

Соня сказала: — Желательно, чтобы у Тома была какая-то защита. Некоторые местные жители вымещают это на жителях Запада. Том нравится даже работникам гуманитарной помощи.

— Ну, ты можешь это понять, — сказал Том. Он слегка хрипел, как будто внезапно превратился в заядлого курильщика начала века; это был хрип в легких, которого вы больше не слышали. — Местным жителям приходится нелегко, папа. Еще до потепления промышленность в этом районе привела все в беспорядок. Ты, должно быть, видел завод в паре километров отсюда. Даже в прошлом веке тут были разливы нефти, реки были затоплены отходами, земля вокруг заводов оттаивала…

Мне хотелось накричать на него. — Хотя бы раз, — сказал я, — разве мы не можем поговорить о тебе, а не о состоянии этой чертовой планеты?

Том напрягся. — В первую очередь, именно поэтому я здесь.

Соня Дамейер просто наблюдала за этим обменом репликами с забавным выражением на лице.

Я отступил и попробовал еще раз. — Просто расскажи мне, что произошло.

Он сделал глубокий, хриплый вдох. — Я только что набрал полные легкие газа.

— Газ? Ядовитый газ, нервно-паралитический? О чем мы здесь говорим?

— Папа, успокойся…

— Это не искусственный газ, — быстро сказала Соня. — Вам не нужно беспокоиться об этом, мистер Пул. Это был не терроризм, не преднамеренный. Событие было естественным. Газ состоял в основном из метана с примесью углекислого газа. — Она подняла бровь, глядя на Тома. — Но вашему сыну досталось гораздо больше, чем объем его легких. Он бы этого не получил, если бы не бросился в самое пекло, чтобы вытащить ребенка.

Так вот в чем был его героизм. Том отвел взгляд, смущенный даже этим лаконичным описанием, став вдруг очень молодым.

— Кто был этот ребенок?

— Его зовут Юрий. Он учится в одном из моих классов, папа. Его родители приютили меня.

— Я не знал, что ты говоришь по-русски.

Он закатил глаза; Соня сохранила нейтральное выражение лица. Том сказал: — Папа, Юрий тоже не говорит. Это был не русский. Это большая страна. Большинство моих учеников здесь местные. Ну, это их экосистема.

Я спросил: — Экосистема? Ты учишь их экологии?

— Учу их сохранять это. Это аварийная программа, папа, — сказал он. — Экосистема в этом месте разваливается. Вечная мерзлота тает.

В этом месте, на северном краю света, глубокая почва никогда не оттаивала со времен ледникового периода: там была огромная шапка вечной мерзлоты, в некоторых местах толщиной более километра, и тонкий слой почвы поверх вечной мерзлоты был основой экологии — всегда бедной, но уникальной. Здесь были лишайники и быстрорастущие злаки, а также деревья, которые никогда не могли вырасти высокими, потому что их корни не могли зарыться в мерзлую землю, и так далее. Здесь было уникальное сообщество птиц и животных, чаек, леммингов и лис; были северные олени, которые питались лишайником, и люди, которые следовали за стадами северных оленей.

— А теперь, — догадался я, — все это отмирает. — Обычная история.

— Вечная мерзлота тает, — сказал он. — Папа, ты инженер; ты можешь представить последствия. Это как будто тает скальная порода.

Я подумал о зданиях, погружающихся в землю, о ямах в ландшафте. Возможно, быстрая береговая эрозия тоже была следствием, размышлял я, если вечная мерзлота действительно удерживала сушу вместе.

— Даже лишайники вымирают, — сказал Том. — Без лишайников нет северных оленей, а без них людям крышка. Даже пятьдесят лет назад они все еще были охотниками-собирателями. Но теперь — ты, должно быть, видел, какие старые шкуры они используют, повторно используют и скоблят до тех пор, пока они не станут тонкими, как бумага, а затем используют снова. И даже земля уходит у них из-под ног.

Я уже давно перестал думать о плачевном состоянии мира. Но сейчас, сидя как виртуальная проекция в этой убогой хижине с глинобитными стенами, я думал о том, что лежит к северу отсюда. Я вспомнил тот год, когда появилось сообщение о том, что последние льды Арктики наконец растаяли, как для белых медведей и моржей, тюленей и белух наконец наступила последняя ночь вымирания. Теперь, за пределами этого побережья, не было ничего, кроме океана, вплоть до крыши мира, и обнаженный океанический Северный полюс, видимый из космоса, был чуждым, жутким изображением.

И именно поэтому Том был здесь, наблюдая за геномными исследованиями. Сжалившись надо мной, он объяснил мне, что он здесь делает.

У него под матрасом был пакет; он вытащил маленькую штуковину в белой коробке размером с его ладонь. — Тебе нравятся гаджеты, не так ли, папа? Ты видел что-нибудь из этого раньше? Соня, ты не возражаешь? — Он прижал край своего гаджета к тыльной стороне ее ладони. Последовала небольшая вспышка; она вскрикнула и слегка вздрогнула. — Извини, — сказал Том. — Сгорело несколько волосков на теле. Просто подожди минутку… Вот оно. — Он показал мне обратную сторону коробки. Я ничего не мог разобрать в представленной диаграмме — позже я узнал, что это было кладистическое представление древа жизни, — но я смог разобрать слова ниже: Homo sapiens sapiens.

— Папа, это секвенсор ДНК, — сказал Том. — Расшифровывает геном за считанные секунды.

Я ненадолго подивился. Я был ребенком примерно на рубеже веков, когда впервые был секвенирован геном человека, и то только на обобщенном уровне; это были масштабные многонациональные усилия. Теперь вы могли бы сделать это за считанные секунды с помощью гаджета, который, вероятно, стоит дешевле, чем мое путешествие в виртуальной реальности. Мы все привыкли к прогрессу, но время от времени что-то подобное бросается в глаза.

Том был квалифицированным учителем. Но преподавание сильно изменилось с тех пор, как я был школьником. По любому учебному предмету существовали полностью интерактивные VR-репетиторы, доступные бесплатно каждому ребенку на планете. Тем временем, как выразился Том, "на волю снова выпустили" учителей из плоти и крови, таких как он. Он учил детей, разрабатывая практические схемы и позволяя им учиться, делая это по-настоящему, а не читая им лекции. Это был современный способ. Том учился в колледже в Массачусетсе и однажды с гордостью показал мне его девиз: — Единственный источник знаний — это опыт — очевидно, Эйнштейн.