Стинг – Стинг. Сломанная музыка. Автобиография (страница 60)

Луна висит над Манхэттеном, как большая головка хорошо выдержанного сыра. Вместе со Стюартом и Энди мы сидим в огромном лимузине, который ждал нас в аэропорту и который заказал для нас Майлз. Это самый большой автомобиль, который я видел в своей жизни, и вначале мне кажется, что выбор такого авто – это сознательный перебор и какой-то запредельный китч, но когда мы едем по мосту Куинсборо через блестящую от лунного света Ист-Ривер и, оглядываясь назад, видим нагромождение небоскребов, я больше так не думаю. После этой первой поездки в Нью-Йорк я на всю жизнь влюбился в этот город. Он опьяняет меня, как никакой другой, это город нескончаемого, бескрайнего воображения, легендарной грубости, вертикальной драмы, социальной мобильности и головокружительной мечты. Я влюбился с первого взгляда. Лимузин объезжает заполненные водой выбоины в асфальте, а из решеток и люков валят клубы белого пара, словно под улицами находится опасный мир Прометея. Мне даже нравится улица пьянчуг Бауэри.

Снаружи знаменитый клуб CBGB, в котором играли The Velvet Underground, Television и Talking Heads, выглядит, как дешевая будка на сельской ярмарке. Вечер пятницы, и стоящие у соседнего подъезда бомжи игнорируют появление нашего лимузина. С кофром баса в руке я подхожу к охране, и меня провожает внутрь неулыбчивая девушка со слишком большим количеством туши на ресницах и видом человека, несущего на своих плечах все горести этого мира. Длинное и узкое помещение клуба заполнено публикой где-то на треть. На наш концерт пришли несколько сотрудников лейбла, хотя президент компании по продвижению говорил Майлзу о том, что мы могли бы вообще не приезжать в Штаты, ведь лейбл не будет оказывать нам никакого содействия. Майлз тогда спокойно ответил, что никакого содействия со стороны лейбла и не потребуется. Поэтому на концерт пришли только местные завсегдатаи, а также несколько человек из штата лейбла, которым было интересно послушать группу, которая ведет себя так неожиданно независимо. Мы сами оплатили свои билеты авиакомпании Фредди Лейкера[39], заплатив за перелет через Атлантику по шестьдесят фунтов с человека.

Стюарт и Энди прилетели за пару дней до меня и просто гудят от возбуждения, а я буквально парю над землей от усталости и джетлага. В тот вечер я буду петь, словно выйдя из своего собственного тела, орать как сумасшедший, чувствуя себя зависшим над сценой духом, а группа будет играть с такой яростью, что все поймут: у нас есть самые серьезные намерения покорить эту страну. Мы отыграем два часовых сета. Между ними я выйду на улицу, чтобы поесть. Я потратил много энергии, которую необходимо восполнить. Рядом с клубом находится круглосуточный дайнер под названием Phoebe’s. В это время он практически пуст. Я просматриваю меню и понимаю, что моих долларов хватит только на салат и кофе. Когда приносят салат, он оказывается таким огромным, что я не верю своим глазам. Я уточняю, не заказал ли я какую-нибудь экстрабольшую порцию, но нет, это обычная американская порция, салат от шефа. Кофе крепкий и вкусный. Я смотрю на улицу так внимательно, как смотрят мюзикл в Cinemascope. Каждое желтое такси, будто мистическая песня Коула Портера, небоскребы на фоне неба, словно партия для кларнета над архитектурой Гершвина в Rhapsody in Blue, а подземка Дьюка Эллингтона стучит под ногами от Бруклина до Кони-Айленда.

К столику снова подходит официантка и делает попытку подлить мне кофе. Густо покраснев, я сообщаю, что у меня нет денег на вторую чашку. Она внимательно смотрит на меня.

«Солнышко, я не знаю, откуда ты приехал, но тут, в Америке, вторая чашка всегда бесплатно».

«Боже, благослови Америку, – тихо говорю я, делаю глоток горячего кофе, ощущая иммигрантскую благодарность, и чувствую, что могу написать тысячу песен. – Это обалденный город».

В понедельник у нас концерт на севере штата в городке Покипси. Выступление проходит в красивом здании старого театра, в котором ставили водевили. Мы выходим на сцену и видим, что в зале всего шесть человек. Зрители смущены своим количеством не меньше нас самих и сидят по отдельности в разных углах большого зала. У меня нет никакого желания изображать, что мы – известная и популярная группа, поэтому я предлагаю зрителям пересесть в первый ряд. Они послушно подходят и садятся прямо перед сценой. Я спрашиваю, как их имена, представляю друг другу, после чего представляю членов нашей группы. Наладив контакт с аудиторией, мы играем так, будто завтра никогда не наступит. Абсурдность ситуации дает нам второе дыхание, и мы исполняем много песен на бис. После концерта мы приглашаем всех зрителей за сцену. Как выясняется, трое из ребят являются диджеями, и на следующий день на местной радиостанции впервые ставят песню Roxanne.

На протяжении последующих месяцев мы играем во всех захудалых барах, расположенных между Майами и Монреалем, а также на Западном побережье от Ванкувера до Сан-Диего. Мы одинаково выкладываемся как для публики из шести, так и из шестисот человек. Бессонными ночами мы проезжаем на машине тысячи километров, сами загружаем и разгружаем звуковое оборудование. Мы метим свою территорию выступление за выступлением, город за городом, и хотя многие промоутеры и владельцы клубов потеряют на нашем концерте вложенные деньги, все они как один будут приглашать нас вернуться и впоследствии будут вознаграждены за свое терпение.

Наследием любой музыкальной группы являются ее песни. Реноме нашей группы было простым: эти парни готовы играть везде, проехать для концерта любые расстояния, спать везде, где есть кровать, и они никогда не жалуются. Мы были бедными родственниками, которые превратились в настоящих бойцов, которых уже было невозможно остановить.

Спустя несколько лет The Police не без помощи Майлза станет одной из самых известных групп в мире. Песни, написанные мной в полной неизвестности в нашей подвальной квартире, стали одними из самых известных в том десятилетии, а наши альбомы стали платиновыми во всех странах мира. Успех группы был подтвержден бесконечными концертными турне со всеми вытекающими прелестями этого странствующего цирка. Группа распалась на пике успеха, когда, казалось, она перешла в разряд неприкасаемых, и распад The Police удивил всех, за исключением меня. Я четко видел свое будущее вне группы, потому что мне хотелось больше свободы. У меня не могло быть партнеров по группе лучше, чем Энди и Стюарт, но я хотел делать музыку, не ограниченную форматом трио, в котором мне приходилось сознательно одергивать себя как автора текстов для поддержания видимости демократии внутри нашего коллектива. Один из музыкальных критиков писал, что мы могли бы продержаться вместе гораздо дольше, если бы я был чуть меньше нужен двоим моим коллегам-музыкантам, а они мне – немного больше. И хотя это огромное упрощение, я признаю, что в этом была доля правды. Я снова искал спасения, и перед лицом всей общепринятой логики или даже здравого смысла я бы последовал своим инстинктам в еще одну неизведанную главу своей жизни.

Распад группы оказался не единственной потерей, которую я пережил в те сумасшедшие годы. Конец The Police совпал с окончанием брака с Фрэнсис и разводом моих родителей.

15

Пройдет девять лет. Фрэнсис родит нашу дочь Кейт, и вскоре после этого мы разведемся. И тогда для всех нас наступит совершенно адский период. Мы с Труди были влюблены друг в друга с первой встречи. Она родит мне дочь Мики и сына Джейка. В этот период я стану известным и невероятно богатым. The Police распадется в конце 1983 года. Если мне и удастся сохранить хотя бы капельку здравого смысла, то только благодаря любви Труди, ее терпению и вере в то, что в моей душе есть что-то большее, чем я мог бы увидеть сам в приступе откровения звезды эстрады. Она увидела, что во мне есть что-то, ради чего стоит приложить усилия для того, чтобы это спасти. В результате чего я сделал гораздо больше выводов из собственных ошибок в жизни, чем с помощью гигантского успеха в поп-музыке, и за это я ей безмерно благодарен.

Моя мать развелась и живет с Аланом – человеком, которого она любила тридцать лет, – в доме, расположенном в километре от дома моего отца. Отец живет один.

Одри работала медсестрой в местной больнице. Она привыкла иметь секреты и никому не говорила, что у нее на груди появилось уплотнение, которое постепенно росло, словно дитя-уродец, порождение ее грусти. К тому времени, когда она поняла, что что-то не так со здоровьем, рак распространился на лимфатическую систему, что исключало возможность выздоровления путем хирургического вмешательства.

Мы с Труди и четырьмя нашими детьми приехали на поезде из Лондона для того, чтобы с ней попрощаться. Вместе с Аленом мы сидим за кухонным столом в небольшом и скромном доме. Это будет первый и последний раз, когда мы навещаем мать в ее собственном доме.

Она сидит в углу комнаты у окна. На ее лице кислородная маска, а рядом с ее креслом стоит жужжащий кислородный аппарат. Ее лицо раздулось от лекарств и стероидов, которыми ее пичкают, чтобы поддержать жизнь, которая еще оставалась в ее теле. Маме пятьдесят три года. Она знает, что умирает, но сохраняет чувство юмора, шутит о том, что ее можно отправить на расчистку после аварии в Чернобыле, потому что у нее иммунитет на радиацию и больше в жизни ей уже ничего не страшно. Мама смеется над собственной шуткой, но разговор и смех истощили ее силы, поэтому она начинает делать частые и неглубокие вдохи кислорода через респиратор.