Стинг – Стинг. Сломанная музыка. Автобиография (страница 62)

В реке живет много форели. Рыбы прячутся у корней раскачивающегося от ветра тростника под поверхностью воды, словно сон утонувшей Офелии на картине прерафаэлитов. Вдоль берега реки и вокруг зарослей конского каштана раскинулся большой пустой луг, над которым возвышается круто поросший лесом склон первичного необрезанного леса. От этой части территории веет какой-то скрытой меланхолией. На этом лугу пасется пара коров. Когда мы с Труди обходим наши владения, то редко там задерживаемся.

И вот в одно прекрасное утро у Труди возникает идея. Она хочет соорудить озеро. Оно, по ее словам, преобразит этот мрачный луг, и мы сможем разводить в нем форель. Труди утверждает, что существует противоречие между названием усадьбы Лейк-Хаус («Дом у озера», Lake House) и отсутствием, собственно, водоема. На это я педантично заявляю ей, что слово lake на англо-саксонском означает «текущая вода», и вот этого у нас вполне достаточно, а вот стоячей воды у нас нет и не нужно. Меж тем я осознаю, что в доводах Труди есть логика.

На самом деле я возражаю против ее предложения по совершенно другим причинам. Чтобы вырыть озеро, необходимо выкопать тонны земли, найти место, куда эту землю можно свалить, и также заниматься ландшафтным дизайном. Кроме этого необходимо получить разрешение на проведение работ в археологически насыщенном районе, потому что поблизости находятся холмы-могильники периода неолита и другие исторические земляные памятники. У меня нет никакого желания ввязываться во всю эту бюрократическую волокиту. Однако Труди не так легко переубедить, и к тому же я уже убедился, что чаще всего ее предложения идут мне на пользу и в этом вопросе она почему-то ведет себя очень настойчиво.

Решить бюрократические и археологические вопросы оказывается совсем не просто. В дискуссию вступают пресса и общественность. Некоторые возражения, которые мы слышим, являются вполне обоснованными, а некоторые – полнейший бред. В одной бульварной газете пишут, что мы собираемся вырубить целый лес для того, чтобы вырыть озеро, хотя на этом месте уже сотни лет не было никакого леса. Ходят слухи, что мы решили вырыть бассейн в форме гитары рядом с исторической церковью, а не небольшое озеро на лугу вдали от глаз общественности.

Наконец, возражения заканчиваются, и летом 1995 года нам предоставляют право вырыть озеро на площади полтора акра. Единственное условие, которое мы должны соблюсти, – это обеспечить постоянное нахождение на месте ведения работ археолога, для того чтобы осмотреть то, что могут найти в земле. Мы не возражаем.

Ночью после того, как нам предоставили это разрешение, я неожиданно просыпаюсь – мне приснился кошмар. В этом сне мы с Труди вытаскиваем из озера раздувшееся белое человеческое тело и кладем его в камышах. Этот странный сон меня сильно пугает. Несмотря на то что несколько лет до этого я немного интересовался психологией Юнга[41], у меня нет никакого желания пытаться разгадать свой сон. Я понимаю, что то, что мне приснилось, конечно, может иметь какое-то значение, но, скорее всего, это всего лишь сон, который я утром сразу забуду. И на следующее утро я говорю себе, что это был сон, что-то вырванное из подсознания и, скорее всего, обусловленное событиями, произошедшими накануне. Больше я об этом сне не вспоминаю.

Проходит несколько месяцев. Я нахожусь в Лос-Анджелесе, и в середине длительных гастролей по США мне звонит наш ассистент по управлению поместьем Кэйти Найт.

«Плохие новости».

«Какие?»

«Пришлось остановить строителей, которые копают котлован».

У меня возникает плохое предчувствие.

«Почему?»

«Они нашли тело», – отвечает Кейти после короткой паузы.

«Что нашли?»

«Тело».

Я перехожу на односложные высказывания, похожие на заикание.

«Чь… Чь… Чь… Чье?»

«Ты представляешь – жертвы ритуального убийства!»

Я начинаю думать о том, что мне придется позаботиться об алиби, потому что я могу оказаться главным подозреваемым в страшном убийстве.

«Жертве связали руки за спиной, бросили лицом в грязь, положили на затылок большой и тяжелый обрубок дерева и стояли на нем, пока она не задохнулась».

Я начинаю чувствовать себя, как персонаж из книги об Эркюле Пуаро.

«А когда это могло произойти?» – интересуюсь я, про себя высчитывая, как давно я прилетел в Америку.

«Где-то в 400 году нашей эры, – говорит Кейти. – Археологи увезли тело для того, чтобы провести ряд тестов, но в целом они считают, что это случилось после того, как римляне ушли из Англии».

Я облегченно вздыхаю и вспоминаю тот чертов сон. У меня не бывает вещих снов, и я этому очень рад, но его связь с тем фактом, что на нашем лугу кого-то убили, хотя и 1600 лет назад, является неоспоримой.

После возвращения в Англию археолог говорит мне, что скелет хотя и стал со временем коричневым от глины, но все равно отлично сохранился. Жертвой была девушка приблизительно девятнадцати лет, у нее сохранились все зубы, и теперь этот скелет официально принадлежит мне.

Я совершенно не ожидал, что на меня возложат такую ответственность. Когда я спрашиваю археолога, почему ее убили, тот пожимает плечами и отвечает, что это были темные века и назывались они так потому, что на самом деле были темными. И никто не знает, что происходило в этих краях между окончанием Римского мира и Средневековьем. Мы знаем лишь, что в то время происходили бесконечные вторжения саксонцев, датчан и ютов, а также появились легенды о короле Артуре. Ту девушку могли убить мародеры, или же ее могли казнить за то, что она – ведьма или даже неверная жена. Все говорит о том, что это было необычное захоронение, которых было довольно много вдоль реки. Ритуальное значение воды в миропонимании кельтов нам хорошо известно – водоемы, источники и реки они воспринимали как портал в мир мертвых. Обстоятельства смерти девушки говорят, что она ушла из жизни не по собственной воле и не умерла естественной смертью. Возможно, девушку принесли в жертву (с ее согласия или без него), чтобы получить необходимое живым. Этого мы уже никогда не узнаем, и совершенно бесполезно пытаться угадать, какое преступление она совершила, чтобы заслужить такое наказание. Однако чувство грусти и меланхолии передалось этому месту – узкой полоске земли между рекой и лесом.

Археолог спрашивает меня, что мы собираемся делать с телом, и я отвечаю, что мы устроим этой девушке нормальные похороны.

Мы стоим на небольшом островке, который оставили в центре озера: Труди, я, наши соседи и священник Джон Рейнолдс, который нас венчал. Найденная на дне озера девушка лежит в открытом гробу лицом вверх впервые за последние 1600 лет. Ее скелет прекрасно сохранился, он небольшой, словно детский, и на его ребрах лежат желтые цветы. На противоположном берегу в тумане стоит одинокий волынщик, и грустные звуки его волынки несутся над тихой водой. Крышку закрывают, гроб опускают в могилу, и священник говорит, что душа усопшей наконец обретет вечный покой.

Двое моих сыновей – Джо и Джейк – увозят всех с острова в гребной лодке. Я уплываю последним. Сегодня вечером у нас в доме будет вечеринка с традиционной ирландской музыкой. Будут танцы и веселье, но сейчас я хочу немного побыть наедине с найденной на нашей земле девушкой.

Я размышляю о том, есть ли какое-либо значение в том, что именно нашей семье выпала участь найти ее останки. На этом лугу в течение многих столетий было распаханное поле. Еще в Средневековье луг орошали или, наоборот, отводили лишнюю воду при помощи вырытых канав и шлюзов. Кости девушки пролежали здесь много столетий. Возможно, если бы эти останки нашел кто-то другой, то, не задумываясь, их бы просто выбросили и продолжали делать то, чем занимались. Я размышляю, что, возможно, эти останки ждали того, чтобы их нашел и захоронил именно я. Также я думаю о том, что не присутствовал на похоронах матери и отца, не участвовал в этом ритуале, и в некотором символическом смысле то, что произошло сейчас, имеет прямое отношение к родителям.

Вокруг свежевырытой земли могилы растет множество диких ирисов, вероники колосистой и каких-то маленьких синих цветочков, названия которых я никак не могу вспомнить. Я наклоняюсь к земле, чтобы получше рассмотреть их, и вижу, что в центре соединения пяти синих лепестков есть пятиконечная желтая звезда. Эти цветы напоминают мне маленький цветочек, пробивающийся к свету из темноты и выросший между камнями на ступенях церкви, который я видел много лет назад в бразильских джунглях.

Я срываю один цветок, осторожно несу его к лодке, переплываю через озеро и иду домой.

В доме идет подготовка к празднику. Музыкальная группа настраивается в большом зале, из кухни доносится запах вкусной еды, дом украшен цветами, и в комнатах зажигают свечи. Я нахожу Труди в библиотеке.

«Ты выросла в деревне, можешь сказать мне, что это за цветы? Не могу вспомнить их название», – говорю я и показываю ей маленький цветочек на ладони.

Она внимательно рассматривает растение, крутя стебель пальцами так, что свет из выходящего в сад окна танцует на сине-желтом цветке.

«Ты смешной», – произносит она.

«Почему я смешной?» – с удивлением спрашиваю ее.

«Потому что это – незабудки, – смеется она. – Незабудки, понимаешь? – Она возвращает мне цветок. – А почему ты вдруг ими заинтересовался?»