Стинг – Стинг. Сломанная музыка. Автобиография (страница 61)

У наших детей озабоченные лица, но мама берет себя в руки и улыбается под прозрачной маской респиратора, резинка которого впивается ей в волосы на затылке. Ее глаза блестят, и она по-прежнему прекрасна. Примирилась ли она со своей судьбой или это спектакль, разыгранный для того, чтобы не пугать нас тем, что ее ждет? Мама тонет далеко в море, и никто из нас не в силах ее спасти, и она даже пытается нас обнадежить. Ее материнский инстинкт не исчез. Наши дети, троим из которых еще нет пяти лет, снова продолжают весело играть у ног бабушки.

Я тридцать лет не видел Алана. Все это время он существовал как бы не материально, а как тень человека, о котором никогда не говорят вслух. К нему относились как к призраку, преследующему нашу семью. Алан исхудал и выглядит подавленным из-за болезни матери, но он все еще красивый, и я с удивлением замечаю, что внешне он очень похож на моего дедушку по материнской линии. Здесь очень много призраков, много разных теней и их оттенков. В нашем прошлом есть так много невысказанного, что сейчас, когда мы вместе, ни один из нас не находит подходящих слов и не чувствует, что у него есть время для того, чтобы начать разбираться со всеми накопившимися проблемами. Вместо этого мы ограничиваемся ритуалом еды – без слов передаем друг другу тарелки с разными блюдами, устраиваем светскую службу, последний ужин.

После еды Алан помоет посуду, а я буду ее вытирать, складывая аккуратными стопками в сушилку. Мать в окружении детей будет смотреть на меня из своего угла. Мы практически не говорим, посвятив себя общему делу передавания из рук в руки посуды. Возможно, что в этих бытовых жестах заложен определенный подсознательный символизм, запоздалое выражение прощения и примирения. Я думаю, что это совместное занятие, возможно, говорит больше, чем любые слова, которые я сейчас мог бы придумать. Теперь я понимаю свою мать, я понимаю, на какие жертвы она шла, и мне не стоит ее судить, не стоит быть мрачным сторонником и заместителем отца. Это был последний раз, когда мы виделись.

«Я люблю тебя, мама, и я всегда тебя любил». Она улыбается сквозь слезы, как и все мы. Дети целуют бабушку, и мы прощаемся.

Спустя несколько месяцев после смерти матери у моего отца, которому пятьдесят девять лет, тоже начинаются проблемы со здоровьем. У меня нет никаких сомнений, что он любил маму до последних дней ее жизни. Ее смерть стала предзнаменованием его собственной кончины.

На протяжении целого года он болеет, периодически лежит в больнице. Рак начался в простате, потом распространился на почки. Хирургическое вмешательство, облучение, химиотерапия, визиты к докторам-светилам – все оказалось безрезультатным. Отца кладут в хоспис, в котором он и умрет.

Меня проводят в комнату, где стоит одна кровать, над которой висит распятие. Я не видел его несколько месяцев и понимаю, что в кровати лежит человек, которого я совершенно не узнаю. На какое-то мгновение мне кажется, что меня по ошибке привели в другую палату, но лежащий передо мной скелет совершенно точно является моим отцом. Он смотрит на меня глазами умирающего от голода ребенка. Медсестра, которая провела меня в палату, вежливо пододвигает для меня стул.

«К тебе пришел твой всемирно известный сын, Эрни».

«Вот как?»

Я стараюсь взять себя в руки, ведь где-то глубоко в душе мне хочется убежать из комнаты, словно испуганному ребенку.

«Привет, пап».

«Я оставлю вас. У вас наверняка есть о чем поговорить», – произносит медсестра и уходит.

Я понятия не имею, что сказать, поэтому беру его ладонь и массирую треугольник между большим и указательным пальцами. Я не держал отца за руку с тех пор, как был ребенком. У него большие квадратные ладони с глубокими морщинами и крупные суставы на мускулистых пальцах. Руки моего отца – это не тонкие выразительные руки художника, но в них есть элегантность, и в момент, когда он так близок к смерти, в них присутствует честная и прозрачная красота. Это руки рабочего человека.

«Откуда ты приехал, сын?»

«Вчера вечером прилетел из Америки, папа».

Он усмехается.

«Издалека же пришлось добираться, чтобы увидеть отца в таком виде».

«Месяц назад тебе было лучше».

Он качает головой.

«С тех пор, как умерла твоя мать, у меня все было плохо».

Я молчу, потому что знаю, как сложно ему далось это маленькое признание. Я беру ладонь другой его руки и начинаю массировать, но он хмурится от боли. Я даже и не представляю, каково ему сейчас. Может быть, ему нужен еще один укол морфия. Он выглядит так, будто ему сто лет.

Я поднимаю взгляд от его глаз к распятию, а потом опускаю на его сжатые в моих руках ладони. Тут я чувствую, как будто меня ударило электрическим током, потому что, за исключением цвета, наши руки совершенно одинаковые. Широкие ладони, глубокие морщины в форме шрамов-полумесяцев, широкие костяшки пальцев, морщинистые, как колени слона, и мускулы, идущие от запястья до крепких и все еще сильных пальцев. Почему я раньше не обращал на это внимания, несмотря на то что все это так очевидно?

«Пап, у нас с тобой одинаковые руки», – говорю я, чувствуя себя ребенком, пытающимся привлечь его внимание.

Он смотрит на четыре ладони из кости и плоти.

«Да, сын, но ты свои использовал лучше, чем я».

В комнате стоит полная тишина. Я чувствую, словно в моем горле бьется стремящаяся на волю маленькая птица, и мне от этого становится тяжело дышать. Я тщетно пытаюсь вспомнить, говорил ли он мне когда-нибудь подобный комплимент, но до этого отец ни разу не признавал, кем я был, или не оценивал то, что я делал и чего достиг, а также какой ценой мне это удалось. Он ждал до последней минуты, и его слова тяжелы, как каменная плита.

Он закрыл глаза, потому что устал. На улице темно. Я нежно целую его в центр лба, шепчу, что он – хороший человек и я его люблю.

Я не присутствовал на похоронах отца и матери. Я говорил себе и убеждал близких друзей в том, что боюсь желтой прессы, которая превратит это событие в унизительный пиар-цирк, используя этот приватный момент моей личной скорби для фотосессии. Я простился с родителями, когда они были еще живы. «Да какой смысл, – говорил я, – в том, чтобы бросить горсть земли на гроб?» Отчасти я по-прежнему так и считаю, но в глубине души знаю, что тогда просто испугался. Я убежал от ритуала последнего прощания точно так же, как всю жизнь убегал от родителей, пока они были живы, оправдывая себя тем, что мне надо работать, тем, что результатом моих амбиций является ответственность за выполнение контрактов и соблюдение графика концертов, на которых была задействована команда из шестидесяти человек. Но ведь я мог отменить несколько концертов, отправить всех на неделю домой. А может, и не мог. Скорее всего, я просто не захотел этого сделать, потому что работа и желание двигаться дальше стали для меня важнее всего. Я стал трудоголиком, подсел на бесконечное перемещение тела в пространстве, чувствовал, что не смогу дышать, если буду находиться долгое время в одном и том же месте. Сама мысль о том, что я буду присутствовать на похоронах, казалась мне удушающей, поэтому я гнал мысли о похоронах из головы, готовился к следующему концерту и продолжал турне.

За все это я заплатил высокую психологическую цену. Я не был в состоянии нормально пережить утрату, поэтому мне пришлось носить свое горе в глубине души. Я не мог плакать и проявлять свои чувства, боясь того, что меня собьет с ног волна эмоций, что повредит моему тщательно выстроенному имиджу и покажет, что в моей душе уже ничего не осталось. Именно в таком плохом и тревожном состоянии в ноябре 1987 года я готовился к концерту в Рио-де-Жанейро, на котором должно было присутствовать максимальное количество зрителей, когда-либо посетивших мое выступление. В то время внешне я был спокоен, но духовно сломлен и побежден. И на то, чтобы снова прийти в нормальное состояние, мне потребуется весь остаток жизни.

Эпилог

Через три года после смерти родителей мы с Труди переехали в усадьбу Лейк-Хаус в графстве Уилтшир. Она расположена в полутора километрах от аббатства, в котором ревнивый король заточил Гвиневру[40]. Поместье Лейк-Хаус – это построенный в XVI веке дом, окруженный шестьюдесятью акрами лесов и парков. Из окон усадьбы видны зеленые берега текущей на юг к морю реки Эйвон, вдоль восточного берега которой проходит граница моих владений. Над крышей поместья раскинул ветви огромный трехсотпятидесятилетний лесной бог – голубой бук.

Усадьба была построена во времена правления Якова II и владел ею разбогатевший на торговле шерстью Джордж Дьюк. Во время гражданской войны в Англии Дьюки поддерживали роялистов, которых разбили, после чего собственность семьи отняли, а во время правления Кромвеля сослали их на острова Карибского бассейна в качестве рабов. Они прожили там до того, как взошедший на престол Карл II вернул им все права и собственность. Семья владела поместьем Лейк-Хаус до конца XIX века.

Фасад усадьбы выглядит величественно и причудливо, потому что выложен из камня и кремня в виде квадратов, как на шахматной доске. Высокие двухэтажные эркеры с двух сторон главного входа, пять слуховых окошек и на крыше небольшие декоративные башенки, сделанные под боевые. Внутри дома темно, мрачновато и часто дуют сквозняки. Много убогих комнат разных размеров, темных коридоров и скрипучих лестниц. Снаружи дом производит впечатление уверенного архитектурного решения, а внутри – полнейшая интерьерная шизофрения лабиринтов и очень странной планировки комнат. Никого не должно удивлять, что я чувствую здесь себя как дома.