Стинг – Стинг. Сломанная музыка. Автобиография (страница 59)

График съемок нужно состыковать с графиком выступлений на радио и телевидении в преддверии выхода сначала нашего второго сингла I Can’t Stand Losing You, а потом и альбома Outlandos D’Amour. Мой день рождения в октябре будет запоминающимся событием.

В 6:30 утра я просыпаюсь в номере отеля в Брайтоне. На улице еще темно, и горячей воды оказывается недостаточно для того, чтобы принять душ. Я бреду вдоль побережья к месту съемок, с толкача заводя мотор организма горьким кофе из полистиролового стаканчика. Надеваю серый костюм моего героя, итальянские мокасины и серое кожаное пальто. Мне накладывают немного макияжа и занимаются прической – мои волосы выкрашены краской платинового цвета, – и ровно в восемь я уже на съемочной площадке. Если честно, немного волнуюсь, потому что сегодняшний график довольно плотный – в этот вечер я должен быть в Манчестере, то есть в четырехсот пятидесяти километрах отсюда. The Police выступают на The Old Grey Whistle Test – в то время самой популярной музыкальной телепрограмме.

НА ГАСТРОЛИ В АМЕРИКУ МЫ ЕДЕМ В КОНЦЕ ОКТЯБРЯ, А «КВАДРОФЕНИЮ» БУДУТ СНИМАТЬ В БРАЙТОНЕ ЗА МЕСЯЦ ДО ЭТОГО. ГЕРОЯ, КОТОРОГО Я ИГРАЮ, ЗОВУТ ЭЙС, И В СЦЕНАРИИ У НЕГО ВСЕГО НЕСКОЛЬКО РЕПЛИК.

Сегодня снимают драку между членами двух группировок: модов и рокеров, которых полиция не в силах остановить. (Эта картина – рассказ о потере иллюзий и чувстве подросткового отчуждения, и в ней показали реальное столкновение между группировками, произошедшее в том же месте в 1960-е годы). Меня отправляют на пляж, чтобы потренироваться в бросании ящика из-под пива, которым я должен буду разбить витрину. Я с детства таскал металлические поддоны и ящики для молока, поэтому чувствую, что хорошо подготовлен к этой роли.

Через час битва уже в полном разгаре. Конная полиция преследует нас по узкой улице рядом с пляжем. С другой стороны улицы нам перекрыли дорогу заслоном пеших, вооруженных дубинками полицейских с собаками. У этих собак вполне реальные зубы, а менее профессиональные члены массовки слишком сильно вошли в роль. Над нашими головами пролетают очень даже материальные бутылки и кирпичи. Наша группа в составе приблизительно ста человек зажата с двух сторон в узком проулке рядом с подготовленной заранее витриной магазина, рядом с которой стоит ящик из-под пива.

Люди толкаются, и их постепенно охватывает самая настоящая паника. Помощники режиссера орут в мегафоны, пытаясь успокоить людей, но результат получается диаметрально противоположный. Ситуация выходит из-под контроля и становится опасной. Тем не менее камеры включены, и съемка продолжается. Франк спокойно восседает на лесах, словно герцог Веллингтон, и дает сверху ценные указания.

Я оказался в центре потасовки и расчищаю вокруг себя пространство, чтобы было место для замаха ящиком, который летит в витрину и эффектно разбивает ее на тысячи осколков. Девушки визжат, лошади встают на дыбы, овчарки лают, и мы убегаем через разбитую витрину. Все идеально сняли за один дубль. Режиссер кричит: «Сняли!» Большинство из нас перестают драться, хотя некоторые непрофессиональные члены массовки продолжают биться с полицией.

Когда всех, наконец, успокоили, выясняется, что пленка, на которую снимали сцену, оказалась испорченной, и все придется переснимать заново. Час уходит на то, чтобы снова вставить стекло в витрину, часть людей из массовки получают медицинскую помощь в палатке скорой помощи. Пока все это происходит, снимают сцену, в которой я стаскиваю с лошади полицейского и делаю вид, что пинаю его ногами. Я получаю от съемок этой сцены огромное удовольствие. Все очень легко и естественно, для меня это – как абсолютно нормальный субботний вечерок на Бигг-Маркете в Ньюкасле. Я еще раз с блеском исполняю сцену, в которой разбиваю ящиком витрину, после чего на меня бросаются три полицейских, скручивают и засовывают в гостеприимно поджидающий автозак.

Без десяти четыре. Я стою между двумя окровавленными рокерами и Филом Даниэльсом – прекрасным актером, исполняющим главную роль. Франк знает, что мне скоро нужно уезжать, но я начинаю подозревать, что против меня свили заговор, чтобы задержать на площадке. Я молю Господа, чтобы больше не было задержек и пересъемок, потому что на них у меня уже нет времени. Рядом со съемочной площадкой меня ждет нанятый лейблом автомобиль, который отвезет меня в аэропорт Гатвик, но до этого нам нужно отснять еще две сцены. В этих сценах в тот день я так и не снимусь. Потому что начнет темнеть, и режиссер будет вынужден перенести съемки на следующий день.

Я снимаю сценический костюм в машине. Выступление на телевидении – очень важное мероприятие для нас, поэтому я не могу себе позволить опоздать на самолет. Начинает моросить дождь, и мы попадаем в пробку. Водитель говорит, что не уверен в том, что у нас хватит бензина. Я откидываюсь на заднем сиденье, настроение мрачное, капли дождя стучат по ветровому стеклу. Мы подъезжаем к аэропорту буквально за несколько минут до взлета. Пробившись сквозь толпу, я сажусь в самолет самым последним, и мы взлетаем.

Когда мы приземляемся в Манчестере, по-прежнему идет дождь. Меня ждет еще одна машина с водителем, чтобы отвезти на студию, где у нас будет саундчек. Мы будем выступать в прямом эфире и обязаны выступить достойно. До эфира остался один час, и я хочу сделать себе образ пришельца из другого мира. Я иду в гримерку и спрашиваю, есть ли у них спрей цвета серебряный металлик. Гримерша достает с полки банку со спреем.

«Хочешь, чтобы я тебе помогла?» – спрашивает она.

«Нет, я сам разберусь» – отвечаю я.

Я беру банку спрея и, держа на расстоянии тридцати сантиметров от головы, нажимаю на распылительную головку, но ничего не происходит. Я жму еще раз – никакого результата. При этом, судя по весу банки, краски в ней достаточно. Я снова давлю на распылительную головку. Снова никакого результата. Я подношу ее к глазам, чтобы рассмотреть, что с ней не так, и как будто мама никогда не предупреждала меняо том, что не стоит распылять спрей с серебряной краской металлик прямо в лицо. Я чувствую резкую боль в глазах, словно по ним полоснули бритвой, и начинаю орать, как платиновый Глостер из «Короля Лира».

К счастью, рядом со студией ВВС находится клиника глазных болезней, где врачи закапали мне в глаза анестезирующее средство и радостно сообщили, что у меня химический ожог. Стюарт дает мне свои огромные темные очки – ведь я не могу появиться на телевидении с глазами, из которых течет кровь. Я вижу свое отражение в зеркале и думаю о том, что похож на зомби.

Мы должны выходить в эфир через десять минут. Это самые длинные десять минут в моей жизни. Темные очки постоянно сползают на кончик носа, а руки у меня заняты басом, поэтому, чтобы очки не упали на пол, я должен рывком отбрасывать голову назад, словно у меня нервный тик. Потом некоторые говорили, что у меня странная манера держаться на сцене, как, например, у битлов, которые трясли головами, или у Элвиса, который оттопыривал губу. На следующий день в разных местах по всей стране было замечено, как некоторые впечатлительные подростки в огромных солнечных очках дергали головами, словно у них какие-то проблемы с мышцами лица.

После выступления я сажусь в спальный вагон до вокзала Виктории и еду в Брайтон, чтобы быть на площадке к семи утра. К счастью, ни в одной сцене, которую снимают в тот день, нет ни одного крупного плана, что дает возможность моим несчастным, красным, как у вампира, глазам немного прийти в норму. Многие парни из массовки при виде меня начинают дергать головой. Не могу сказать, что мне ужасно нравится быть известным, но появление группы на телевидении дало возможность узнать о ней миллионам. Когда ты входишь в комнату, то поведение незнакомых людей и атмосфера достаточно ощутимо меняются. Нельзя сказать, что она становится более дружелюбной или враждебной, просто немного другой. Со временем я начну воспринимать это измененное восприятие как часть своего характера. Я начну смотреть на мир, а мир начнет смотреть на меня сквозь искажающую пелену, от которой невозможно избавиться.

К тому времени к величайшей радости моей младшей сестры мать вернулась домой, потому что у них с Аланом не получилось заработать столько, чтобы поддерживать более-менее нормальный образ жизни. Их мечта о новой жизни не осуществилась, и мать вернулась в свою семью, а Алан – в свою. Мне даже сложно представить, какой униженной чувствовала себя мать, но, судя по рассказам сестры, она выдержала формальные рамки приличия и не вернулась в наш дом в качестве жалкой просительницы. Она была слишком гордой для того, чтобы так себя унижать, вне зависимости от того, что чувствовала в глубине души. Ее возращение было настолько театральным и было сыграно с такой удивительной смелостью, что мои отец и брат, судя по всему, просто стояли и смотрели, раскрыв рты, не понимая, радоваться ли им или высказывать недовольство. Мать была одета в свою лучшую одежду, словно собралась на свадьбу. Она ворвалась в дом, открыла кухонную дверь и громко возмутилась грязью и пылью, которые скопились во всем доме за шесть месяцев ее отсутствия. После этого она, не снимая шляпы и пальто, принялась вычищать весь дом и занималась этим до тех пор, пока он, по ее мнению, не стал пригоден для проживания в нем людей. Мать была прекрасна в своем праведном гневе, и после того, как я услышал эту историю, я полюбил ее еще сильнее. Мою мать можно описать прекрасными словами из песни Эдди Кокрана и констатировать, что она – это что-то вот прямо совсем другое.