Стейси К – Последнее завтра (страница 4)

– Наступило лето… – вдруг заявила Элен во время одной из наших прогулок.

– Откуда ты знаешь? Сезоны то не меняются, сама говорила, это уже давно отменили.

– Так и есть. 25 всегда и везде… А вот раньше мы даже иногда видели снег, представляешь?!

Я усмехнулся, тронутый её совершенно невинной, детской способности обернуть любой суровый факт в обёртку из блёсток восхищения.

– Почему ты решила, что наступило лето? – она частенько сбивала меня с толку каким-то внезапными, мистическими заявлениями, причину, а иногда и смысл которых я не мог понять. Вот прям как сейчас.

– Ветер. Он стал другим. Потеплел.

– Разве ветер имеет свою собственную температуру? Это точно разрешено законом?

Элен заливисто рассмеялась и этот мелодичный звук рассыпался звоном хрустальных шариков по асфальтированному тротуару, будто кто-то перевернул их целую коробку прямо рядом со мной. Видимо это и правда звучало уморительно, но тогда я не понял, чем вызвал столь бурную реакцию.

– О боже… Ты такой забавный. Мой мозг отдыхает с тобой. Как ты можешь думать, что кто-то может законодательно запретить ветру быть таким какой он есть? Тёплым или холодным, например. Дуть туда или сюда.

– Ну как-то же температуру воздуха контролируют… Вот я и подумал, чем вообще ветер отличается тогда…понимаешь?..

– Понимаю, – вздохнула Элен. – Я точно не знаю, как всё это работает. Слишком сложно и я никогда специально ничего такого не изучала о погоде. Но ветер… Знаешь, я просто чувствую, и возможно, ошибаюсь, даже скорее всего это так. Я ведь никогда не жила при смене времён года как древние. Но поверь мне, это совершенно точно – наступило лето. Я уверена. Уверена, что только летом бывает такой ветер. Не знаю почему. Может это вообще всё не правда и просто мне хочется верить. Можешь меня не слушать. Можешь даже думать, что сейчас зима. Всё равно мы с тобой не узнаем кто прав. – на её лице расцвела тёплая, добродушная улыбка. Я никогда не спорил с Элен. Смысла не было. Права она или нет, какая разница какой сейчас сезон? Это даже интересно, что Элен что-то такое чувствует. Холодный ветер, тёплый, лето, зима… Я вот ничего не чувствую. И ничего не знаю.

Я смотрел на Элен и восхищался всегда, каждую минуту. Она знала так много о предках, о прошлом, как они жили… Я гадал, где только она брала всё это? У меня не было представления о том, что такое носители информации, книги, флешки. Всему этому меня научила Элен, постепенно, естественно.

Она показала мне свою библиотеку книг и флешек. Слово «флешка» до сих пор меня раздражает, я парадоксально долго не мог запомнить его. Флешки были старыми, потрёпанными. Сейчас таких уже не достать, они давно были запрещены. А любые книги старше пяти лет изымались ото всюду и уничтожались. Все книги прошлого были вне закона. Свою маленькую библиотеку Элен сохранила практически чудом. Она всегда возила её с собой, маскируя, пряча книги, вклеивала в них листы со свежей информацией, чтоб они сошли за новые. А флешки были маленькими и, хоть они содержали больше книг, чем вообще было у Элен, их в основном никто не искал. Инспекторам казалось, что это какая-то древняя технология и вообще уже никто такое не использует. Спрятать флешки было просто. Довольно странно, что инспекторы считали наличие у людей старых книг более вероятным, чем наличие флешек. Элен объясняла это тем, что почему-то, книги всегда людям слишком нравились и отказаться от них в итоге оказалось куда тяжелее.

– Эй, ты меня слушаешь?!

– Не уверен.

– Я вижу, – рассмеялась девушка. Я увидел на её лице вот это вот выражение, которое на самом деле терпеть не мог. Она смотрела на меня таким мягким взглядом с капелькой грустного яда. Жалела. Она меня жалела, хоть и клялась, что это не так. Жалела меня за «тяжёлую судьбу», видела во мне «несчастное дитя». Я тяжело вздохнул и отвёл взгляд.

– Прости, прости. Так, о чём ты говорила?

– О том, что в твоей квартире не хватает растений. – вот это было внезапно. На самом деле моя квартира уже напоминала оранжерею.

– Ещё?! Да я будто в лесу живу, Элен!

– Вовсе нет! У тебя нет суккуленты в туалете, а она бы там идеально смотрелась!

– Элен, серьёзно, в туалете?

– Конечно. А что, по-твоему, в туалете не должно быть уютно?

– Ну…нет…наверное. – она всегда задавала мне такие вопросы, чтобы убедить, что ничего я на самом деле не знаю и никакого конкретного мнения у меня нет. Хитро. Знала, что я понятия не имею как должно или не должно быть.

– Ну понятно, ты типичный мужлан, считаешь, что в туалете должен быть только сральник.

– Элен!

– Не так?!

– Нет конечно!

– Значит я куплю суккуленту тебе. – на её губах расцвела победная, довольная улыбка. Ну и как тут откажешь, правда? Купила она эту суккуленту сразу же, как только подвернулась лавка с цветами, в тот же день, на нашей прогулке. А я хоть и возмущался, был рад, что она поправилась настолько, что снова была готова украшать моё жильё. И, честно, никогда до и после этого, не улыбался так широко, топая домой с крохотным горшочком суккуленты в руках.

Глава 2 Греча и зло зло зло

Когда родилась Гретта, я был рядом. Как-то так вышло, что кроме меня никого и не было. Я ждал, когда Элен покажет малышку мне в окно в родильном корпусе Госпиталя Свободы, я встречал их обеих на следующий день и даже в первые несколько дней жил у Элен дома, помогая ей привыкнуть к материнской рутине. Я всё задавался вопросом, неужели всем этим людям, которые были раньше в жизни Элен, которые звали её ласковыми именами, наверняка думали, что любили её в разные периоды жизни, которые разделили с ней воспоминания – неужели им всем всё равно? Может Элен просто никому не рассказала о рождении дочери, это было бы не удивительно. Ни родителям, ни многочисленным друзьям о которых она столько рассказывала.

Насколько к тому моменту я сумел разобраться в социальных взаимодействиях, люди друг другу как правило помогают, заботятся. Даже те злые люди на улице, которые не знают тебя и которых совершенно не знаешь ты – чаще всего они стремятся «быть хорошими». Даже когда у этого нет толком никакой причины и нет необходимости в таком поведении. Так или иначе большая часть людей почему-то старается «поступать правильно». Даже сейчас это остаётся для меня несколько мистическим аспектом, я до конца не понимаю всех этих «правильно», «хорошо». Но особенно стремление помочь отмечается если люди друг другу не чужие. Ну или по крайней мере так принято. Я думал, что видимо, это вовсе не строгое правило и не закон, а скорее прихоть, личное желание.

Для меня помощь и поддержка, как Элен сама это называла, это блажь, личная прихоть. Без неё и Гретты было совсем никак, пусто. Я бы не хотел жить жизнь в которой не было бы Элен с её безумным характером чертёнка. Когда я оставался один на один со своим разумом, я чувствовал ничего. Я будто бы был своими детскими воспоминаниями – то есть ничем. Я никак не смог бы описать это чувство точнее. Ничего оно и есть ничего, что тут добавить?

Элен – весёлая, солнечная и тёплая, её улыбка – самое красивое что я видел в жизни. Не знаю, насколько тут подходит слово «красивый», это тоже загадочное понятие для меня, просто глядя на её улыбку, я чувствовал что-то такое невероятное, что не чувствовал раньше из-за чего угодно другого. Ну, я так думал.

И Элен меня ценила. Конечно ценила, многие вещи ей было делать сложно после родов, иногда даже самые обычные вещи. А я чувствовал себя таким нужным и важным, это просто не могло не поднимать мою самооценку. Когда я сказал ей об этом, она весело рассмеялась своим чарующим смехом и сказала, что так мне и надо, мою полумёртвую самооценку давно необходимо было поднимать. Я решил поверить ей и не возражать как обычно, к тому же когда она так улыбалась, у меня не было ни шанса на сопротивление.

Я с трудом могу объяснить свои чувства к маленькому комочку человечьей плоти, который Элен назвала Греттой, как только вернулась домой. Гретта была совсем как я – никакая. Просто маленький кусочек жизни, заточённый в крошечное кожана-костяное тело с мышцами и что там ещё у людей внутри. Как-то очень быстро я решил, что это существо мне важно и ценно. Как-то быстро я к ней привык. Я видел в её глазах отражение своего ничего не знающего о внешнем мире разума, чувствовал родную душу, так сказать. Собрата (или сестру?) по разуму.

Элен с радостью оставляла Гретту со мной, когда начала вставать, ходить и, в конце концов, выходить из дома и доходить аж до работы. «Предписание материнства» гласило, что мать должна проводить неразрывно со своим ребёнком первый год его жизни, таковы были правила, которые, слава богу, никто никак не контролировал. Поэтому мы втроём радостно на них наплевали и выстроили жизнь так как было удобно нам без всяких дурацких правительственных манускриптов. Как будто до этого их мало было. Всё время с Греттой проводил я. Читал всякие законодательные акты и мелкие пособия, одобренные правительством о том, как и что следует делать с «недееспособным элементом общества, пришедшим в Мир менее 3 лет назад». Никакой другой доступной информации в моём распоряжении всё равно не было, а в библиотеке Элен тоже не сохранилось каких-либо книг о детях.