Степан Мазур – Та самая психолог 2 (страница 8)

Едва посмотрев на толкучку на парковке, журналист тут же смекнула, что её скорее затопчут от самого автомобиля примерно до самого входа на вокзал. Столько людей собралось, что яблоку негде упасть. И это – снаружи! А что было внутри, она даже себе не представляла. Ещё и час-пик, разгар дня, и последние туристы проездом с остывающего побережья возвращаются в обе столицы.

Решив использовать подземный переход, Полина тут же нырнула в кишку подземки. А там тоже людей столько, что не протолкнуться. И одна рабочая рамка досмотра.

– Я какать хочу! – заявил ребёнок маме тут же. – Можно быстрее? – чем заставил нервничать ближайшее окружение ещё больше.

– Пропустите ребёнка, изверги! – добавила бабка рядом, на что охранник с нашивкой ЧОП «баклан» и ухом не повёл.

– Порядок, есть порядок, – проворчал он и деду с тростью, который пришёл на вокзал передать внучке сумку проездом.

– Бардак! – заявил дед, которому пришлось доставать из неё пирожки, молоко в пластиковой бутылке, курицу и варёные яйца, от чего п подземном переходе тут же запахло едой и голодные люди озлобились только больше.

Полина, держа самокат подмышкой, придвинулась поближе, вставая в очередь и оглянулась на людей, что будущих пассажиров, что встречающих, что провожающих. Все они в этот момент были уравнены в правах, а давили на каждого – обязанности.

«Например, обязанность стоять тихо и не мандеть», – подумала Машонкина, гадая успеет ли она перехватить випа у поезда или уже нет?

Всё-таки очень важных персон по зелёному коридору даже в аэропорту проводят, а на вокзалах для них вообще автомобили с вышками надо подгонять. Поднял с одной стороны здания, опустил с другой на нужную платформу – и готово.

Моргнул и погас один из светильников в переходе. Тьма тут же отчасти придвинулась, приобняла, делая стены как будто ближе.

– Мама, мне страшно, – добавил ребёнок.

– Мне тоже, – призналась мать, держащая его за руку и глядя прямо перед собой в одну точку, добавила. – Ты вообще видел, сколько уже доллар стоит?

– А что такое доллар? – тут же поинтересовался ребёнок, расширяя кругозор.

– Это то, чего мы не видим, но на всё вокруг влияет, потому что все, кто может на что-то влиять, его хотят получить. Собственно, по этой причине мы его и не видим.

– Как папу? – сразу уточнил ребёнок.

– Как папу, – кивнула мать и подвинула ребёнка поближе к охраннику.

Полина и сама сделала шаг вперёд, как вдруг эстафету безнадёги и бессилия перед толпой в очереди перехватил запах тухлых яиц и слегка недопереваренной манки.

– Мам, я уже не хочу в туалет, – гордо добавил ребёнок.

– Я «слышу», – вздохнула мать и с ненавистью посмотрела на охранника.

– Проходите, – ответил тот, зажимая нос одной рукой, а другой пододвигая в сторону деда. – И ты ступай, отец. Вижу, что нет в твоей трости никаких скрытых следящих устройств.

Мать, сын и чей-то дед, что на поверку так и не оказался вражеским шпионом, удалились и очередь подвинулась к Полине с самокатом подмышкой. И тут все расслышали гул приближающегося поезда над головой.

«Так, поезд уже прибыл, а я – нет», – поняла Машонкина и глядя прямо в глаза охраннику, пошла на него следом, шепча про себя молитвы об изгнании бесов, как учила бабушка.

Но охранник работал не первый год и на молитвы у него был иммунитет. Тут же встав стеной у запищавшей от металла в самокате рамки, он только руку выставил перед журналистом, указав представителю прессы на место.

– Так, показывайте, что там у вас, – добавил строгий голос.

В этот миг позади послышались торопливые шаги. К рамке спешила группа людей, игнорирующая очередь. И когда все взгляды устремились к единственной точке посреди этой группы, среди света подземных фонарей, показался он – знаменитый человек, чьё имя было на устах у всех уже как с неделю, и чьими достижения вдохновлялись половина кандидатов в мэры, как от всех возможных инстанций, так и самовыдвиженцев.

Ну а то, что был ростом с ребёнка, так даже лучше. Тем приятнее его было отыскать среди городских улиц и вернуть в цивилизованный мир. Так как у города своих забот хватает.

* * *

Шаги Маливанского звучали в подземном переходе уверенно и легко. В какой-то момент он даже ощутил мелодию в голове, старательно вышагивая ей в такт.

«Весь мир – полон музыки»! – считал немецкий дирижёр, стараясь запомнить новый подземный мотив.

Как иначе добраться? По навесному переходу шагать слишком долго и ступеньки высокие, лифт для инвалидов стоял на ремонте. Грузчики в какой-то момент предложили перенести его, посадив хоть на шею, как и весь остальной немецкий оркестр перетащить на руках. Лишь бы платили. Хоть в евро. Но Генрих отказался и заявил сопровождающим:

– Найн-найн, мы спустимся по подземке. За мной! – и бодро повёл всю группу своих людей и лиц сопровождения вниз.

Стало тесно: весь симфонический берлинский оркестр и наседающие со всех сторон журналисты с микрофонами и операторы с камерами заняли весь проход, а впереди всех, раздвигая людскую волну волнорезами, шагали два человека в штатском. С таким видом, словно удостоверение на лбу написано, а ярче прочего рекомендация подсвечивается: «не кантовать»!

Охранник на рамке сразу понял, что дело серьёзное. В последний раз на него шли в подобную лобовую атаку так на распродаже в Чёрную пятницу. Это было в прошлом году в местном гипермаркете, когда за последнюю приставку со школьником чуть не подрался, но устоял, потому что – сильнее. Всё-таки все сидят дома на карантине. Ковид разницы в возрастах не видит. Так чего и ему уступать?

Подвинув девушку с рюкзаком и самокатом к самой стене, охранник с нашивкой баклана на плече только и сказал:

– Вдохните, сейчас немного прижмёт.

И их прижало. Потом вжало. Потом придавило. А потом рамка просо полетела на пол и народ повалил толпой за людьми в штатском, уже не особо разбирая, где раньше стояла преграда.

Когда Маливанский вновь вышел на свежий воздух, платформа была уже битком набита народом. Самые выгодные точки заняли операторы прямой трансляции. Тогда как с навесного перехода во всю спешил предстать в лучшей красе конкурирующий оркестр с толстой арфисткой с арфой впереди. Как трактор на вспашке она проредила дорогу в пластиковой трубе-переходе, стоило только отдышаться после тяжёлого подъёма. И как танк с пригорка понеслась снизу-вверх по спуску, почти не замечая ступенек, как и препятствия.

– Ну, Марфа, жги! – запоздало крикнул ей задыхающийся краснощёкий дирижёр, который потратил на извлечение примы весь запас сил у микроавтобуса.

И только Маливанский попытался открыть рот перед ближайшей камерой, как в дело вступила арфа.

Трунь!

Все, включая пассажиров, провожающих, прибывающих и проверяющих, невольно повернули головы к надземному переходу. А там уже барабаны играют, добавляя интригу. И едва переводящие дух духовые вступают со своими большими трубами.

Оркестр играл туш!

– Что ж, встречать нас не встречали, зато провожают с почестями! – заявил в ближайшую камеру Маливанский и подбежав к местному оркестру, принялся дирижировать едва расположившимися на платформе силами.

В первые мгновения это звучало как какофония.

Трунь. Бам-бам. Бдышь! Бу-э-э!

Но стоило начать махать пальцами Генриху, вздёрнув мизинчики и настраивая людей, как звучание выровнялось.

– Ну же! Соберитесь! Музыка объединяет сердца! – закричал он по-русски почти без акцента. – Я знаю, все вы когда-то любили! Так вспомните это чувство! Позвольте ему руководить!

Сказано – сделано. И вскоре над платформой вместе с объявлениями звучала короткая торжественная музыкальная пьеса. Сугубо фанфарного характера. Обычно подобная исполняется на духовых инструментах, но в данной партии изрядную долю брала на себя и арфа.

– Вот это – женщина! – крикнул в восторге Маливанский Марфе, и та едва не порвала все струны сразу, что резко резануло по слуху.

– Марфа, жопу порву! – тут же подкорректировал её местный дирижёр и арфистка тут же взяла в себя в руки, показывая новый уровень.

Платформа тут же наполнилась торжественными звуками. Но этого Генриху было уже мало. Он поднял руку и подал знак своему оркестру.

– Шнеля! Шнеля! – добавил он на немецком, пока члены немецкого оркестра на завидной скорости распаковывали инструменты, чтобы принять участие в мероприятии.

Люди, если и спешили покинуть платформу, застыли. Оба оркестра, как собравшийся на прощание, так и убывающий, развернули свои инструменты и как воины, готовые к сражению, замерли в ожидании новой команды.

– Ан, цвай, драй! Поехали! – лихо добавил Маливанский и первым делом указал на арфистку.

– Марфа, бля! Только попробуй вступление проебать! – донеслось тут же приободряющее ей в спину, и она сосредоточилась, а затем начала новую, прекрасную музыку.

Струнные, духовые и ударные слились в единую гармонию, создавая атмосферу, полную волшебства для одних и ностальгии для других. Ведь звуки, проникая в сердца собравшихся, напоминали о том, что каждое прощание – это лишь предвестие новой встречи.

Журналисты тут же вошли в эфир, начиная трансляции. И камеры тут же запечатлели, как люди вокруг замерли и вслушались, отбросив все дела. Только что они готовы были разлететься как птицы, а вот уже забыли, куда шли. И слушают, вслушиваются, пропуская через себя, чтобы затем разразиться спонтанными аплодисментами.