Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 9)

И от одной мысли, что кто-то там, наверху, или где там расположена эта странная, непонятная Зое и ей системе координат, готовит ещё одну развилку, становилось тошно и страшно одновременно.

За стойкой резко грянул смех – Илья о чём-то громко пошутил с барменом, нарочито не глядя в их сторону, но Кристина чувствовала, как его обида ходит вокруг них, как невидимый зверь, выжидающий удобного момента.

– Ладно, – Зоя убрала блокнот в сумку, как будто тщательно запаковала всё сказанное. – Я ещё кое-что тебе скажу, но не здесь и не сейчас.

Она бросила быстрый взгляд в сторону стойки и многозначительно поджала губы.

– Не хочу, чтобы твой ревнивый товарищ потом выписывал мне проклятия в личку.

– Он не такой, – по привычке попыталась возразить Кристина и тут же осеклась: сама не поверила в собственные слова.

– Конечно, – спокойно согласилась Зоя. – Он «не такой». Просто вечно злой, вечно недовольный и вечно считающий, что за тобой нужно приглядывать, как за ребёнком. Но мы же не будем спорить по мелочам, правда?

Она встала, снимая с рядом стоящего стула пальто, и, наклонившись к Кристине, тихо добавила:

– Я ещё не всё сказала про эти три месяца. Договорим, когда он не будет смотреть так, будто я тебя в секту вербую.

Кристина подняла глаза и поймала тяжёлый, цепкий взгляд Ильи, который действительно был направлен на них. Он пытался скрыть это, делая вид, что просто осматривает зал, но она-то знала эти тёмные, чуть прищуренные глаза слишком хорошо, чтобы не отличить обычное любопытство от растущей злости.

– Позвони мне вечером, ладно? – сказала Зоя уже почти у двери. – Или я сама тебе напишу. И, Крис…

Она чуть улыбнулась, без привычного артистизма, по-дружески, почти по-сестрински.

– Не бойся смотреть дальше, чем до следующей смены. Ты сильно себе уступаешь.

И ушла, оставив после себя запах зимнего воздуха и чего-то цветочного, лёгкого, больше подходящего к весне, чем к этому вечеру, вязкому от копоти и уставших голосов.

Кристина ещё несколько секунд смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась, отрезав последний кусочек свежести, принесённый с улицы. В груди у неё было странное чувство: словно кто-то поставил внутри неё аккуратную закладку, тонкую полоску бумаги между страницами, на которых было написано: «это важно, сюда надо будет вернуться».

Она машинально повернулась к сцене – очередной блок песен ждал своего часа, да и хозяин кафе уже косился в её сторону, напоминая, что платит он всё-таки не за философские беседы, а за музыку.

И где-то на самом краю сознания, под шум тарелок, под глухие удары ножей о разделочные доски, под невнятный гул голосов, медленно, осторожно начинала формироваться мысль, от которой ей становилось одновременно холодно и немного… легко.

Мысль о том, что если у неё действительно есть эти самые три месяца, о которых говорит Зоя, то, возможно, хуже, чем сейчас, уже не станет.

А значит, можно хотя бы раз попробовать сделать не так, как всегда.

Кристина проводила пальцами по исписанным от руки строчкам в блокноте так, будто гладила кого-то живого, упрямо не желающего просыпаться, – и, наверное, в этом было что-то почти болезненно интимное, потому что Зоя смотрела на неё с тем вниманием, с каким обычно влюблённые смотрят друг на друга в фильмах, где всё кончается хорошо. Только здесь фильма не было, и хорошо ничем не заканчивалось – смены в кафе шли одна за другой, строки песен множились, а жизнь стояла на месте, как ржавая цистерна за забором.

– Ты же понимаешь, – Зоя пододвинула к себе блокнот, – что вот это, – она легонько постучала ногтем по строчке, где неуверенным, чуть наклонённым почерком было выведено: «Если завтра меня не станет», – не просто слова?

– Что это тогда? – устало улыбнулась Кристина, опуская плечи. – Привет из мира депрессии? Ещё один повод сказать психотерапевту, которого у меня нет, что мне срочно надо в отпуск?

Зоя фыркнула, но глаза у неё оставались серьёзными.

– Это формула. Вход в период трансформации, если хочешь. Ты всё время пишешь о дороге, о том, что тебя как будто нет, о том, что ты стоишь где-то на краю. Это не просто так. Это всегда так – сначала текст, потом события. Слова прибывают раньше.

Кристина смотрела на неё, не зная – смеяться или раздражаться. Они сидели за дальним столиком, куда обычно никто не садился: там сквозило из плохо заклеенного окна и постоянно капало с батареи, но сейчас именно это место казалось странно уединённым. В зале гремела посуда, кто-то уже просил счёт, кто-то спорил о чём-то политическом, дальнобойщики переговаривались через ползала, а здесь, в этом углу, будто образовался отдельный карман воздуха – чуть более плотного, чем остальной, и оттого тихого.

– Зой, – осторожно сказала Кристина, подбирая слова, – ну ты же сама понимаешь… Ты столько раз говорила мне: «Вот этот год – твой, вот эти месяцы – твои». И что? Я как работала в этом гадючнике, так и работаю. Как пела каверы за чай и спасибо, так и пою. Может, звёзды меня просто не любят? Или у меня там в натальной карте чёрная дыра, в которую проваливаются все прогнозы.

Зоя усмехнулась, чуть склонив голову набок.

– Во-первых, – подняла она палец, – я тебе никогда не говорила, что год. Я тебе говорила, что у тебя проявлен потенциал. А это, знаешь ли, совсем не одно и то же. Некоторые и с выигрышем в лотерею умудряются остаться ни с чем.

Во-вторых, – она потянулась к бумажной салфетке и, вытащив из сумки ручку, стала быстрыми движениями наносить на неё ряд цифр, – всё, что было раньше, – подготовка. Сейчас у тебя другая история. Я уже смотрела.

Кристина скептически повела бровью.

– Конечно, смотрела, – пробормотала она. – И что там, опять? “Тебя ждут перемены, но нужно не бояться принимать решения”?

– Не иронизируй, – мягко, но жёстко оборвала Зоя. – Ты же знаешь, я тебя за это по голове стукнуть могу.

Она дописала что-то в углу салфетки, на секунду задумалась, прикусив губу, потом выложила перед Кристиной уже знакомую схему – даты, цифры, странные квадраты, которые для чужого взгляда были чистым хаосом, но для Зои, казалось, складывались в картину.

– Смотри. Вот твоя дата рождения, вот твой нынешний возраст, вот цикл, в который ты входишь, – она говорила спокойно, почти ровно, но в голосе угадывалось то особое напряжение, которое у неё всегда появлялось, когда она была уверена, что видит что-то важное. – У тебя сейчас узловая точка. Три месяца. Понимаешь? Не год, не пять лет, а три месяца – концентрат, карман, в который может уместиться всё, что ты себе там настрочила в блокнотах за последние десять лет.

– И если я ничего не сделаю? – спросила Кристина тихо.

– Тогда, – Зоя чуть пожала плечами, – мир с чистой совестью решит, что тебе твои желания не так уж и нужны. И свернёт дорогу. Потом ждать следующего периода будешь долго.

Слова её прозвучали почти жестоко, но при этом без нажима – как диагноз, а не приговор. Кристина слушала и чувствовала, как где-то глубоко внутри поднимается знакомое раздражение: это было раздражение на себя, маскируемое как недовольство подругой, потому что так удобнее, чем признать, что всё-таки страшно; страшно признать, что если ночь провести не за мытьём полов и пересчётом чаевых, а, к примеру, за попыткой что-то изменить, – то можно не просто устать, но и провалиться.

– Ты будто нарочно говоришь так, чтобы меня добить, – выдохнула она. – Три месяца… Откуда я вообще возьму за три месяца возможность что-то изменить? Не могу же я взять и… – она махнула рукой, оглядывая зал, – бросить работу и уехать в никуда.

Зоя помолчала, разглядывая Кристину так внимательно, что той стало не по себе.

– Никто тебе не говорит «бросить и уехать в никуда», – медленно произнесла подруга. – Но ты хотя бы смотри в сторону, куда тебе тянет. Не в тарелки гостей и не в список заказов, а дальше. Ты же сама говорила мне про этот фестиваль в Москве… как там его…

– “Голос города”, – машинально подсказала Кристина и почувствовала, как внутри что-то болезненно дёрнулось: название, которое она повторяла мысленно уже, наверное, сотни раз, прозвучало вслух, и от этого вдруг стало как-то невыносимо реально.

– Вот, – кивнула Зоя. – Он же будет опять в начале лета?

– Будет, – глухо ответила Кристина. – Если верить интернету. Только он каждый год «будет», а я каждый год – здесь. Обливаю полы жирной водой и слушаю, как пьяные голоса хором требуют “Владимирский централ”.

Зоя чуть наклонилась к ней, опираясь локтями на стол так, что их лица оказались близко, почти на расстоянии шёпота.

– Я смотрела даты, – прошептала она, будто говорила не о фестивале, а о чём-то запретном, что нельзя произносить в голос. – Предварительный отбор у них как раз попадает в твой коридор. Понимаешь? По всем цифрам у тебя сейчас дорога и город. Причём город не наш, не этот. Город, который больше. И мужчина там есть, кстати, – она улыбнулась краем губ. – Тоже не местный. Буква «М» у тебя выпадает настойчиво, как дурная карта.

– М – это «маразм», – буркнула Кристина, но улыбка всё-таки прорезала её лицо, очень усталая, но настоящая. – Или «мясной цех», где я буду подрабатывать, когда меня выкинут из этого кафе.

Она посмотрела в окно – за стеклом стояла вязкая, уже почти ночная темнота, и в ней, как маленькие островки, плавали жёлтые пятна фонарей и редких фар. Мир казался нескладным и рваным, как старый свитер – тёплым, но давно потерявшим форму. И в этом мире где-то там, далеко, действительно существовал фестиваль под названием «Голос города», и сцена, и свет, и люди, которые слушают, – но всё это было как будто не про неё.