Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 5)

И ещё – тот редкий, почти забытый момент, когда отец, вернувшись поздно, подшофе, но почему-то необычайно мягкий, сел рядом и произнёс, глядя не на неё, а в стену:

– Пой, Крис. Если можешь – пой. Всё равно жить как-то надо, а если у тебя голос есть, то ты хоть внутри совсем не зачахнешь.

Тогда она не поняла, о чём он, и только спустя годы догадалась, что он говорил не столько о ней, сколько о себе – о том, что когда-то тоже имел мечту, но оставил её, сдал, как старую бутылку, в обмен на зарплату, стабильность и это самое придорожное кафе, которое сейчас вроде как спасало семью от голода, но при этом медленно убивало всех своим однообразием.

Телефон снова коротко пискнул – на этот раз пришло сообщение. Кристина лениво потянулась к экрану, ожидая увидеть, как это часто бывало поздно ночью, какой-нибудь рекламный спам или рассылку с акцией от местного магазина. Но сообщение оказалось от Зои.

«Ты не спишь, я знаю, – писала подруга, как всегда без знаков препинания там, где их требовала грамматика, но с какой-то собственной мелодикой фраз. – Луна в рыбе, ты там наверняка опять песни свои мучаешь. У меня сейчас такая карта на тебя выпала, что я серьёзно пугаюсь. Когда освобожусь, приеду и всё расскажу. А пока запомни: не соглашайся на первое, что тебе предложат. Ты у нас не “скидка 50%”, ты эксклюзив».

Кристина на автомате улыбнулась и тут же мысленно увидела Зою – в её характерной длинной кофте неопределённого цвета, с вечным блокнотом, испещрённым странными значками, числами и тезисами вроде «не забыть проверить транзит по Марсу». Их дружба всегда казалась окружающим чем-то странным: Зоя – со своим «астрологическим мозгом» и бесконечными раскладками дат, Кристина – с гитарой и постоянной попыткой объяснить Зое, что жизнь не может укладываться в таблички. Но, как это часто бывает с противоположностями, именно эта несхожесть и держала их рядом.

«Записала новую, – набрала Кристина, потом стёрла. – Кажется, получилось», – снова стёрла. В конце концов отправила короткое:

«Ты как узнала, что я не сплю?))»

Зоя ответила почти мгновенно, словно сидела с телефоном в руках и только ждала, когда Кристина выйдет на связь:

«Я ж астролог, а не просто так цифры считаю. И ещё – я тебя знаю. Когда тебе плохо, ты поёшь. Когда тебе хорошо, ты всё равно поёшь. Так что вариантов немного».

Кристина тяжело выдохнула, чувствуя, как этот простой обмен сообщениями возвращает её к реальности, к привычной динамике их бесконечных разговоров, где Зоя пыталась всерьёз объяснять влияние лунных узлов, а она в ответ иронизировала, но при этом тайком ловила себя на том, что вглядывается в эти числа, как в тайный код, который вдруг может объяснить, почему всё так сложно.

«Зой, – написала она после короткой паузы, – если я когда-нибудь всё же… выберусь отсюда, ты будешь первой, кого я вытащу в первый ряд на концерт. За все твои гороскопы».

«Не “если”, а “когда”, – мгновенно пришёл ответ. – И не забудь: я в первом ряду не потому, что ты меня вытащишь, а потому что у тебя в натальной карте так стоит. Сон иди уже, звезда».

Сон, конечно, не шёл. Несмотря на усталость, несмотря на тяжёлые веки и тупую ломоту в спине от постоянного стояния за стойкой и от подработки, которой она никому не признавалась, голова продолжала работать, перебирая сценарии будущего, один фантастичнее другого.

Вот она выходит на сцену, не такую вот, состоящую из криво сбитых досок и облезлой тканевой драпировки, а настоящую, большую, с профессиональным светом, с качественным звуком, и её голос – уже не тонет в разговорах посетителей, не сталкивается с чей-то грубой репликой «потише там», а вырастает, разливается над залом, и вдруг оказывается, что люди слушают, замолкают, что-то в их лицах меняется. Она почти чувствовала на коже тепло этих софитов, ощущала под ногами упругое дерево сцены, слышала где-то за спиной гулких, но поддерживающих музыкантов.

«Фестиваль», – мелькнуло в голове. То самое слово, которое она давно уже боялась произносить вслух, чтобы не показаться смешной. Конкурс, куда берут только «перспективных молодых артистов», со своими отборочными турами, продюсерами, жюри, с этим страшным и манящим понятием «шанс».

Она однажды видела трансляцию по интернету, в кафе у кого-то из завсегдатаев, который по счастливой случайности включил не футбол, а концерт. Кристина тогда замерла с мокрой тряпкой в руке, не в силах отвести взгляд от сцены, от девчонки примерно её возраста – в простом чёрном платье, с гитарой наперевес, с не слишком заметной внешностью, но с таким голосом, что даже Илья, ворвавшийся по какому-то поводу, остановился в дверях и сказал: «Вот эту я бы послушал ещё».

И в тот момент Кристина почувствовала что-то болезненно острое, похороненное глубоко в груди – смесь зависти, обиды и одновременно странной радости за совершенно незнакомого человека, который сумел вырваться туда, куда ей, кажется, дороги нет. Тогда она впервые сказала, почти шепотом, сидя поздно вечером на кухне напротив Зои:

– Представляешь, если бы… если бы когда-нибудь я смогла туда. На этот фестиваль. Со своей песней. Не с каверами, не с чужими текстами, а со своим.

Зоя тогда, не отрываясь от блокнота с какими-то кривыми кругами и линиями, только пожала плечами:

– Ну, если ты не перестанешь ныть и начнёшь хоть иногда верить в себя хотя бы так же, как веришь в то, что будильник прозвенит, – то почему нет.

С тех пор эта мысль ходила за Кристиной, как тень, то исчезая, то неожиданно выныривая в самый неподходящий момент – когда она мыла пол, когда несла тарелки, когда слушала очередную пьяную истерику кого-то из посетителей. И каждое утро, когда нужно было вставать и идти на работу, она упрятывала эту мысль поглубже, в самый дальний угол сознания, чтобы не было так больно от контраста.

Сейчас, сидя поздней ночью в маленькой, захламлённой комнате, с гитарой у ног и телефоном, в недрах которого лежала только что записанная песня, Кристина вдруг поняла, что больше не может относиться к этой мечте как к фантазии из параллельной жизни, которая вроде как и существует в воображении, но не имеет никакого отношения к реальности.

Её вдруг пугающе ясно накрыло ощущение: либо она продолжит петь здесь, на этой микросцене, под жужжание старого холодильника и под тяжёлое дыхание уставших водителей, и тогда так и состарится, не узнавая, могла ли иначе; либо… либо придётся рано или поздно сделать что-то, что выведет её за пределы привычного круга.

Мысль о том, что для этого «чего-то» у неё нет ни связей, ни денег, ни правильного «стартового окружения», разумеется, тут же всплыла, как огромный чёрный поплавок, но странным образом уже не казалась непробиваемой стеной. В конце концов, хотя бы песня теперь была. У неё была эта запись. Её голос, её текст, её правда – в чистом, хоть и не идеальном виде.

– Я всё равно буду петь, – тихо, но отчётливо произнесла она в пустоту, будто давая клятву не кому-то внешнему, а самой себе. – Где бы я ни была. Хоть здесь, хоть там. Я всё равно буду петь.

Она снова взяла телефон, долго смотрела на экран, потом нажала кнопку «отправить» и, поколебавшись, выбрала единственный контакт, который мог выдержать её ночное вдохновение – Зоя.

«Смотри, – написала она коротко, прикрепив аудиофайл. – Это, кажется, и есть та песня, из-за которой я когда-нибудь свалю с этой трассы».

Пальцы слегка дрогнули, когда сообщение улетело. Сердце толкнулось в грудную клетку так резко, будто она не файл отправила, а перепрыгнула через какую-то невидимую линию, разделявшую прежнюю, терпеливую себя от той, которая всё-таки рискнула.

Ответ пришёл почти сразу, хотя прошло уже больше трёх часов ночи.

«Слушаю, – сначала высветилось. Потом, спустя несколько минут ожидания, телефон завибрировал снова. – У тебя там в припеве чистый Юпитер по пятому дому. Перевожу: это очень, очень хорошая песня. Мы из неё ещё что-то сделаем, обещаю. А теперь спи. Завтра опять будешь весь мир кормить жареной картошкой».

Кристина улыбнулась так широко, что даже щёки заболели – непривычно. Она отложила телефон, аккуратно сняла с себя гитару, поставила её рядом, словно хотела, чтобы инструмент тоже отдыхал, и легла, не раздеваясь до конца, завернувшись в старое одеяло, которое пахло чем-то детским – возможно, стиральным порошком из прошлого, когда она ещё верила, что взрослые всё знают и всё могут.

Тьма в комнате была не такой густой, как раньше. Где-то сквозь щели жалюзи пробивался тусклый, но всё же живой уличный свет. Шум от трассы, который днём раздражал и давил, сейчас казался ровным, почти успокаивающим фоном.

Перед тем как провалиться в сон, Кристина успела подумать только одно: если когда-нибудь кто-то спросит её, в какой именно момент всё началось, она, возможно, вспомнит не тот условный день, когда получит письмо из Москвы, не первый выход на большую сцену, а именно эту ночь – захламлённую комнату, старый телефон, трепещущую от волнения душу и фразу, которая прозвучала в тишине так, будто её произнёс кто-то очень старый и очень мудрый внутри неё:

«Я всё равно буду петь».

С этой мыслью она заснула – глубоко, неожиданно спокойно, будто где-то внутри сложился недостающий кусок пазла, и мир, хоть и остался серым и неказистым, стал чуть-чуть менее враждебным.