Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 4)

«Да. Всё нормально» – коротко набрала она, решив, что разворачивать новую переписку сил нет.

Ответ прилетел почти мгновенно, будто он сидел и ждал:

«Я заеду завтра. Нам надо поговорить, Крис».

Слова «надо поговорить» за последние месяцы стали для неё чем-то вроде тревожного звонка: каждый раз после них следовала либо сцена ревности, либо очередная попытка объяснить ей, что её музыка ничего не стоит и что пора бы уже перестать бегать за призраками.

Она машинально написала: «У меня смена. Посмотрим по времени» – и отложила телефон, не давая себе вчитываться в появившиеся многоточия набора.

Гораздо больше ей хотелось сейчас не выяснять отношения, а закончить песню, вытащить из себя наконец ту фразу, которая всё время ускользала, как капля воды, стекающая по стеклу. Она снова взяла гитару, опустила взгляд, словно пытаясь заглянуть внутрь себя глубже, чем позволяла повседневная суета, и тихо наиграла тот самый рисунок, который придумался ей сегодня ещё в кафе, когда дальнобойщик записывал её на телефон.

Интересно, мелькнула мысль, что он сделает с этой записью? Просто отправит сыну, чтобы показать «вот, случайно услышал хорошую девчонку»? Или забудет телефон где-нибудь в кабине, и файл так и останется пылиться среди сотен других, бесконечно прокручивающихся дорожных треков? Может ли вообще что-то настолько случайное изменить жизнь?

Она усмехнулась сама себе – ну да, конечно, вот так прямо из придорожного кафе в большую жизнь, через чей-то старый смартфон. Слишком уж киношный сюжет, чтобы быть правдой.

И всё же, несмотря на циничную часть её сознания, где-то в глубине ещё оставалось то самое детское, наивное: «а вдруг?».

Гитарные струны отозвались мягко, покорно, и Кристина уже почти на автомате подставила под мелодию слова, которые сами сложились в одну фразу:

– Если я останусь здесь, на этом перекрёстке, я забуду свой голос, растеряю свой свет…

Она замолчала, прислушиваясь. Что-то внутри отозвалось так сильно, что она будто физически почувствовала, как эти слова задевают живое, не заученное, а настоящее. Её собственный страх – остаться навсегда «здесь, на перекрёстке», где нет ни города, ни фестивалей, ни сцен, а есть только бесконечная смена блюд, усталые лица и вечные «сделай потише».

Она повторила строчку ещё раз, уже увереннее, и ощутила, как песня наконец начинает набирать форму: куплет, который вырастает из внутреннего отчаяния, и припев, который станет её ответом этому отчаянию. Возможно, не сегодня, не сейчас, но однажды она допишет эти слова, и они зазвучат не в комнате с облезлыми обоями, а где-то под живым светом прожекторов.

– Ну и что, – тихо сказала она сама себе, – даже если никто не услышит… я всё равно буду петь.

Эта фраза не была красивой, не претендовала на философскую глубину, но в ней было то, что для неё сейчас важнее всего: упрямство. Не истеричное, не показное, а тихое, тугое, похожее на то, с которым люди переживают зиму, точно зная, что весна всё равно когда-нибудь наступит, даже если сейчас в это не очень верится.

Кристина поиграла ещё, пока пальцы не устали и не начали протестующе ныть. Глаза слепались, но внутри было странное ощущение не то чтобы покоя, но какого-то нового порядка: как будто, пока она перебирала струны, мысли и чувства легли на свои места, не став легче, но хотя бы перестав бегать по кругу.

Перед тем как лечь, она всё-таки ещё раз подошла к окну. На трассе по-прежнему тянулись огни машин: редкие, одинокие, но в каждом было что-то притягательное. Ей вдруг подумалось, что, возможно, когда-нибудь она не будет смотреть на эти огни из окна, а сама поедет по этой дороге куда-то далеко, туда, где её песни не будут казаться смешной причудой взрослой девочки, а станут нормальной частью жизни.

– Фестиваль, – проговорила она шёпотом, словно пробуя слово на вкус. – Музыкальный фестиваль в Москве…

Она даже название могла бы придумать, если постараться. Представить, как это звучит в анонсе по радио – «победитель фестиваля… автор и исполнитель Кристина…»

Кристина кто? Она усмехнулась: нет, до фамилии дело, похоже, дойдёт не скоро.

Лёжа в темноте, уже почти проваливаясь в сон, она ещё слышала, как в голове мелькают кусочки мелодий, обрывки неоконченных фраз, лица людей из кафе, тёплый, немного уставший взгляд того дальнобойщика, который попросил разрешения записать её голос, и даже раздражённое лицо Ильи, который всегда воспринимал её музыку как конкурента. Всё смешалось в какой-то странный, мозаичный сон на границе яви, но среди этого хаоса было одно очень устойчивое чувство: она ещё не сказала своего главного, не спела свою главную песню. И пока это так, она не имеет права окончательно смириться.

Где-то далеко за окном, за трассой, за пределами города, которого она ещё не видела, может быть, уже зажигались огни того самого фестиваля, о котором она почти ничего не знала, кроме одного: когда-нибудь она туда доберётся. Пусть не знает как, пусть до смешного неправдоподобно, пусть даже через чей-то случайный телефон.

А пока – пусть мир спит. Она ещё успеет его разбудить.

Кристина какое-то время сидела совершенно неподвижно, всё ещё с гитарой на коленях, как будто боялась даже вдохнуть слишком резко, чтобы не спугнуть то хрупкое состояние, в котором наконец-то выровнялось что-то внутри, перестало стучать вразнобой, обрело форму и ритм. Комната, до этого казавшаяся тесной, сырой, забитой случайными вещами, вдруг стала напоминать декорацию, которую вот-вот сменят: облупленные обои, криво прибитая полка, старый стул с расшатанной спинкой – всё это как будто выцвело на глазах, ушло на второй план, уступив место только ей самой, её голосу и строкам, которые ещё недавно казались невозможными, а теперь лежали перед ней на листах в клетку, с торопливыми приписками на полях и зачёркнутыми вариантами.

Она медленно положила гитару на кровать, бережно, как кладут ребёнка, который наконец уснул после долгих капризов, и потянулась к старому телефону, на котором постоянно не хватало памяти, но который, несмотря на все удары судьбы, пока ещё работал.

Надо было записать – не текст, он уже был на бумаге, а именно голос, дыхание, ту самую дрожь в окончании фраз, которую потом невозможно восстановить, если она уходит.

Кристина включила диктофон, с привычным раздражением закрыла две-три всплывающие надписи о переполненной памяти, что-то стёрла наугад из старых записей – какие-то смазанные аудиофайлы из кафе, корявое «черновик_1», «черновик_2», – и запустила новую запись. Взяла гитару обратно, вдохнула глубоко, до боли в ребрах, и начала петь, стараясь не думать о том, как звучит её голос со стороны, не думать о том, что стены тонкие, что соседка за перегородкой вечно жалуется на «эти твои концерты ночью», а просто быть в этих словах, в этой ночи, в этом странном, почти болезненном ощущении ясности.

Первый куплет вышел неожиданно нежным, почти прозрачным, и она даже удивилась, как это в ней – уставшей, измученной, с побелевшими от холода пальцами – может рождаться такая светлая интонация. Потом, ближе к припеву, голос чуть охрип, добавился тот самый надлом, и Кристина почувствовала, как по спине пробегает волна – не мурашки, нет, а что-то большее, напоминающее тонкое, но очень ощутимое подтверждение: да, это правда, это твоё, это из тебя, а не из чужой песни.

– …и если завтра меня не станет, – тихо, почти шёпотом, но твёрдо, пропела она, – я всё равно бы выбрала дорогу, где нет гарантий, но где я – живая…

Она даже чуть перестала слышать собственный голос, как иногда бывает, когда читаешь вслух то, что когда-то написал в состоянии полуобморочного вдохновения, и теперь вроде бы знаешь каждое слово, но в то же время как будто слышишь их впервые, с удивлением: неужели это из меня, неужели я способна вот так сформулировать то, что так давно и путано вертелось внутри?

Когда последняя нота растянулась и почти растворилась в тишине, Кристина ещё несколько секунд сидела, не двигаясь, а затем медленно нажала на «стоп». Телефон коротко завибрировал, сохраняя запись, и показал что-то вроде «файл_27». Никакого пафоса: обычная цифра, обычное название, как будто это очередной неудачный черновик.

Она пролистала список вниз, нашла только что сделанный файл и включила его с начала.

Слушать себя было всегда тяжело: каждый лишний вздох казался ошибкой, каждый микроскопический фальшивый полутон – катастрофой. Первый куплет она, как обычно, пережила, стиснув зубы, уже собираясь выдать привычное «да что за хрипота» или «почему тут так пусто». Но на припеве, когда голос её чуть сорвался, потом выровнялся и всё-таки пошёл вперёд, она вдруг поймала то редкое ощущение, которое испытывала, слушая любимых артистов: не безупречность, не идеальность, а именно правду.

Она слушала себя, как слушают другого человека, и впервые за долгое время не хотела выключить запись на полуслове.

– Ну да, местами криво, – пробормотала она вслух, машинально выискивая недостатки, как делала всегда. – Тут громче, тут тише… но это же… это же я.

Она откинулась на спинку стула – тот жалобно скрипнул, угрожающе качнувшись, – и прикрыла глаза. Перед внутренним взором, как это иногда случалось в моменты сильного эмоционального напряжения, всплыло что-то вроде калейдоскопа: фрагменты детства, размытый силуэт отца, большого, тёплого, пахнущего табаком и машинным маслом, его руки, аккуратно настраивающие гитару; голос матери на кухне, приказывающий убавить звук; первая школьная линейка с песней под магнитофон; вечера в музыкальном кружке, где преподавательница – женщина с вечным пучком и усталыми глазами – говорила: «Ты чувствуй, а ноты мы потом подправим».