Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 19)

С тех пор прошло всего несколько дней, но ощущения были такие, словно это приключилось в другой жизни – настолько непривычно было осознавать, что где-то там, за пределами этого облезлого зала, кто-то мог всерьёз включить запись, услышать её голос и… что? Улыбнуться? Перемотать? Удалить, даже не дослушав?

– Крис, – рявкнул хозяин из-за стойки, – давай живее, ну что ты как на похоронах! Люди жрать пришли, а не хандрить.

Она дёрнулась, обрывая красивую фразу на полслове, и тут же перешла в привычную, выстраданную за годы, но от того не менее фальшивую жизнерадостность. Песня про любовь, какая-то бестолковая, с простыми рифмами и припевом, который можно подпевать, даже если ты наполовину пьян. Пара водителей обернулась, кто-то попытался хлопать в ладоши в такт, один даже крикнул: «Во, нормально!», и хозяин довольно хмыкнул.

Кристина поймала себя на том, что устала ненавидеть этот репертуар. Ненависть тоже требует сил, а их будто становилось меньше с каждым днём. Иногда казалось, что если так и дальше пойдёт, в какой-то момент она просто перестанет чувствовать разницу между тем, что поёт для себя ночами на кухне, и тем, что изображает здесь для чаевых. Исчезнет тонкая граница между настоящей Кристиной и той, которая живёт в «Транзит-кафе».

Она доиграла сет, извинилась глазами перед гитарой, аккуратно сняла ремень, как будто извинялась и перед собой тоже. В зале было шумно – кто-то ругался в телефоне на поставщиков, кто-то обсуждал, как обойти пробки, кто-то спорил про футбол. Ни одного разговора о музыке, ни одного слова, которое могло бы зацепиться за её мир.

– На кухне помоги, – бросил хозяин мимоходом. – И передохни пять минут, вид у тебя… будто в гробу переночевала.

Она хотела ответить, что в гробу, возможно, было бы даже спокойнее, но промолчала. Вышла на задний двор – маленькую закопчённую площадку, где дым от кухонной вытяжки смешивался с запахом бензина и табачного дыма от сотрудников. Достала из кармана телефон – старенький, с треснувшим углом экрана, который всё равно никак не доходили руки поменять. Сигнал был слабый, интернет еле тянул, но этого хватало, чтобы проверить мессенджер и ленту.

Обычно её экран представлял собой унылое сочетание: сообщения от Зои с голосовыми про «ретроградный Меркурий» и «опасные транзиты», напоминания от банка о задолженности и какое-нибудь дежурное «как ты?» от однокурсницы, с которой они когда-то вместе учились в музыкалке, а теперь жили так, словно и не были знакомы.

Сегодня же первым делом высветилось странное уведомление:

«Новое сообщение. Запрос на переписку».

Кристина нахмурилась. Ник у отправителя был ей не знаком:

Maxim S. / звук.

Она некоторое время просто смотрела на него, не решаясь открыть – то ли боялась спама с нелепым предложением «раскрутки артиста за 4999 рублей», то ли просто настолько привыкла к тому, что хорошее ей не пишут, что любое необычное событие казалось потенциальной проблемой.

Телефон в руках дрогнул от повторной вибрации – уведомление мигнуло ещё раз.

Кристина всё-таки нажала.

Сообщение было коротким, без лишних украшений, но от каждой строчки у неё побежали мурашки по спине, будто кто-то невидимый только что провёл холодным пальцем по позвоночнику.

«Здравствуйте, Кристина.

Мне переслали видео, где вы поёте в кафе (записано, судя по всему, на телефон, звук неважный, но голос слышно).

Я работаю в небольшой студии в Москве. Занимаюсь аранжировками и живой записью, иногда помогаю молодым авторам.

У вас есть что-то… настоящее. Это редкость.

Если у вас есть свои песни, мы могли бы попробовать записать демо.

Возможно, получится подать вас на один фестиваль в Москве для молодых авторов – отбор скоро.

Если интересно, напишите.

Максим».

Она перечитала раз, другой, третий, каждый раз спотыкаясь на словах «ФЕСТИВАЛЬ В МОСКВЕ» так, будто глаза натыкались на них физически. Внутри всё сжалось – не от радости даже, а от какого-то панического неверия. Показалось, что воздух вокруг стал гуще – дышать стало трудно, как бывает, когда слишком быстро поднимаешься по лестнице и неожиданно вспоминаешь, сколько тебе лет.

– Крис! – заорали изнутри. – Ты там что, уснула?

Она едва слышала. Пальцы дрожали, телефон стал вдруг тяжёлым, как кирпич. Она машинально прижала его к груди, будто пыталась спрятать от всего мира эту хрупкую, невероятную возможность – словно одно неосторожное движение, и всё исчезнет, как плохая шутка.

Максим. Студия. Демо. Фестиваль.

Где-то очень глубоко, в том месте, которое она давно пыталась не трогать, потому что больно, словно ожог, поднялось и расправило плечи то самое чувство, которое она в детстве называла «надежда», а последние годы – «наивность».

Она заставила себя сделать вдох, потом выдох, затем ещё один, медленный, счёт до четырёх. Телефон пискнул – второе сообщение.

«Если я написал не туда, заранее извините. Видео прислал знакомый – дальнобойщик, сказал, что вы в кафе на трассе поёте.

Просто в этом голосе что-то зацепило.

Максим».

Теперь стало ясно, как та запись вообще попала к этому человеку. Дальнобойщик с добрыми глазами, его фраза «сыну покажу», телефон, поднятый в воздух – всё это вдруг сложилось в чёткую линию, как ноты на строчке нотного стана. Иногда нужно всего одно нечаянное движение, чтобы мелодия, которую ты годами хранил в себе, наконец-то прозвучала дальше твоей маленькой комнаты.

– Кристина! – уже совсем близко раздался голос хозяина. – Я тебя уволить, что ли, должен, чтобы ты шевелиться начала?!

Она вздрогнула, суетливо сунула телефон в карман, чувствуя, что лицо предательски разгорелось. Кафе, шум, жирный воздух, грязный снег – всё это снова навалилось на неё как бетонная плита, но теперь под этой плитой билось что-то новое, острое, нетерпеливое.

Фестиваль. В Москве. Настоящий человек по ту сторону экрана, который услышал и не промолчал.

Кристина вернулась в зал, отработала остаток смены в каком-то полубессознательном состоянии – двигалась, говорила, даже улыбалась отдельным клиентам, но внутри всё время держала одной рукой тот невидимый хрупкий огонёк, который только что зажёгся. Из-за этого становилось даже страшно: казалось, если отвлечётся хоть на секунду, кто-нибудь подойдёт, дунет – и пламя погаснет, оставив после себя только запах гари и привычную пустоту.

Илья пару раз бросал на неё внимательные, прищуренные взгляды, как человек, который чувствует, что что-то изменилось, но не может понять, что именно. Подозрительность в его глазах смешивалась с раздражением – он терпеть не мог, когда происходило что-то, в чём он не участвовал. Но спрашивать при всех не стал: только откинулся на стуле, закинул руки за голову, демонстративно зевнул и, будто бы между прочим, сказал:

– Смотри-ка, ожила. А ещё утром ходила, как привидение. Что, чаевые хорошие дали?

Кристина сделала вид, что не слышит. Было легче сделать вид, чем объяснить. Да и кому она могла объяснить то, чего ещё даже сама до конца не поняла?

Домой она добиралась в поздние сумерки, когда снегопад будто уставал и слабел, превращаясь в редкие крупные хлопья, медленно оседающие на тёмный асфальт. Вдалеке светились окна домов, в каждом – чья-то маленькая жизнь, свернувшаяся клубком на диване, у телевизора, у плиты. Её собственная жизнь тоже ждала её где-то впереди – маленькая, тесная, но привычная, как старые тапочки, которые давно пора выбросить, но рука не поднимается.

Мать встретила её, как обычно, ворчанием вперемешку с заботой:

– Опять поздно, всё в этом вашем кабаке. Поешь нормально? Я суп разогрела. И не сиди ночью, завтра опять встанешь никакая.

Кристина кивала, что-то отвечала, машинально, даже не всегда осознавая, что именно. Суп был на вкус таким же, как всегда, но сегодня ей казалось, что она ест не суп, а ватную массу – жевала, но не чувствовала вкуса. Внутри что-то звенело, как струна, натянутая до предела.

Когда она наконец оказалась в своей комнате, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тишина обрушилась так резко, что в ушах зазвенело. Комната была маленькой, заставленной, но очень узнаваемой: кровать, покрытая старым пледом, стол с ноутбуком, которому столько лет, что он уже скорее напоминал музейный экспонат, чем рабочий инструмент, стенка, на которой висели выцветшие афиши каких-то концертов, в которых она участвовала ещё подростком. В углу – гитара, аккуратно поставленная на стойку. Знакомый запах – смесь дешёвого парфюма, стёршихся струн, выветрившейся старины.

Кристина села на кровать, вытащила телефон и только сейчас позволила себе снова открыть переписку.

Сообщения Максима никуда не делись. Были на месте, реальные, живые, как будто от них исходило какое-то слабое, но ощутимое тепло. Она осторожно провела пальцем по экрану, перечитывая и будто бы проверяя: не поменялось ли что-то в словах за это время, не оказалось ли, что она всё придумала.

«У вас есть что-то… настоящее».

Эта фраза пульсировала отдельно, как сердцебиение на экране кардиомонитора. В этом «настоящем» было и признание, и вызов, и опасность. Потому что если в тебе действительно есть что-то настоящее, то продолжать жить вот так, как сейчас, становится особенно невыносимо. Легче быть никем, чем быть чем-то – и знать, что предаёшь это каждый день.