Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 18)

– Я знаю, что может не случиться, – наконец произнесла она. – Но я знаю и другое: если я вообще перестану пытаться, не случится точно.

Илья хмыкнул, и в этом звуке чувствовалась такая бессильная злость, что Кристине стало не по себе. Он обернулся, посмотрел на тёмное поле за кафе, на маленький огонёк сигареты, тлеющий у кухни – кто-то из поваров всё же вышел покурить, – и, как будто приняв решение, снова повернулся к ней.

– Знаешь, чего я боюсь больше всего? – неожиданно тихо спросил он.

Она смотрела на него молча.

– Что однажды ты действительно уедешь, – сказал он. – Не на этой своей маршрутке до дома, не в соседний район на подработку. А по-настоящему. И тогда… – он запнулся, но всё-таки договорил: – …тогда окажется, что я вообще не нужен был. Никогда.

Он выдал это с такой горькой честностью, что на мгновение Кристина увидела не привычного раздраженного мужчину, а того Илью, с которым они когда-то впервые встретились: смешного, остроумного, с немного растерянными глазами, которые тогда казались ей удивительно честными.

– Ты мне нужен, – автоматически начала она, но тут же поймала себя на том, что говорит это больше по инерции, как когда говорят «здравствуй» человеку, с которым уже давно нечего обсуждать.

Илья уловил паузу. Ему не нужно было знать язык музыки, чтобы прочитать её неверный такт.

– Нет, – медленно сказал он, словно подтверждая собственную догадку. – Уже нет. Тебе нужна сцена. Нужны эти… – он скривился, – …фестивали. Москва твоя эта грёбаная. А я…

Он не договорил, но этого и не требовалось.

Между ними повисла тишина, нарушаемая только далёким гулом трассы. Кристина вдруг отчётливо поняла, что они оба стоят на каком-то внутреннем обрыве: и либо сейчас кто-то сделает шаг назад, спасая хоть то, что осталось, либо они оба полетят вниз – отдельно, но с осознанием, что другого пути уже не будет.

– Илья, – тихо сказала она, – давай не будем сейчас решать всё сразу. Я просто хочу петь. Здесь, не здесь – не знаю. Но я хочу попробовать. Неужели это так страшно?

– Страшно? – он неожиданно рассмеялся, сухо, почти беззвучно. – Это смешно, Крис. Потому что ты не понимаешь простую вещь: пока ты “пробуешь”, жизнь идёт. А потом ты очнёшься и поймёшь, что уже всё. Слишком поздно.

Он развернулся к стене кафе, словно собираясь уйти, но взгляд его зацепился за окно, в котором ещё отражался тусклый свет. Проём, в котором она только что стояла с гитарой. И этот вид, похоже, беспощадно подкинул ему новую мысль.

– Знаешь, – сказал он, резко меняя интонацию, – может, дело не в тебе. Может, дело в этом твоём… друге, который тебя так любит – в этой деревянной штуке.

Он подошёл к двери подсобки, распахнул её, не спрашивая, и заглянул внутрь. Кристина поняла, что он ищет, ещё до того, как он вытащил из угла её гитару – небрежно, хватая за гриф, как берут вещь, которая не вызывает в тебе никакого уважения.

– Илья, оставь, – голос её дрогнул, но она постаралась говорить спокойно. – Пожалуйста.

– Отставить? – переспросил он, и глаза его блеснули чем-то нехорошим. – Надо было раньше “отставить”. До того, как ты решила, что эта фанера важнее меня.

Он поднял гитару чуть выше, как будто собирался просто рассмотреть её повнимательнее, но в следующую секунду Кристина увидела по напряжению его плеч, что он собирается сделать. Для него это был, возможно, всего лишь жест отчаяния, желание ударить по самому больному месту, но для неё…

Время словно дёрнулось, превратившись из реки в сгусток.

Она не помнила, как оказалась рядом. Не помнила, как вскрикнула, схватившись за гриф. Всё, что она ощутила – напряжение его рук и собственный отчаянный рывок.

– Не смей! – закричала она так, как не кричала ещё никогда. Голос сорвался, превратился в хрип, но ей было всё равно. – Не смей её трогать!

Он, кажется, не ожидал, что она кинется на него с такой силой. На мгновение гитара зависла между ними, общее усилие тянуло её в разные стороны.

– Отпусти, – процедил Илья.

– Нет, – так же упрямо ответила она.

И вот в этой нелепой борьбе, такой же неуклюжей, как всё, что происходило между ними в последние месяцы, произошло неизбежное: его локоть скользнул, нога задела край ступеньки у входа, он потерял равновесие. Чтобы не упасть, Илья резко дёрнул руки на себя.

Гитара вывернулась из пальцев Кристины и с глухим треском ударилась об угол бетонной ступеньки. Звук был такой, будто ломалось что-то живое.

На несколько секунд всё стихло. Даже ветер, казалось, перестал дуть.

Кристина смотрела, как её гитара – та самая, с которой она прошла концерты во дворах, выступления на школьных праздниках, первые ночные поездки электричкой в соседний город – лежит на бетоне. Корпус треснул, лак разошёлся белыми линиями, как по стеклу после удара. Одной струной уже не существовало: она оборвалась и бессильно свисала в сторону, почти касаясь земли.

– Ну вот, – хрипло сказал Илья, сам, похоже, ошарашенный произошедшим. – Порыв у тебя… как у артистки.

Он хотел, может быть, пошутить, сгладить, но слова прозвучали так нелепо и жестоко, что их невозможно было воспринимать иначе, чем оскорбление.

Кристина опустилась на корточки, осторожно дотронулась до треснувшего корпуса. Дерево под пальцами было холодным и чужим, как тело, из которого уже ушла жизнь.

– Убирайся, – тихо сказала она.

– Что? – не понял он.

– Убирайся, – повторила она, поднимая на него взгляд. В нём уже не было ни слёз, ни злости – только странная, ледяная ясность. – Сейчас. Просто… уходи.

Он открыл рот, видимо, желая возмутиться, оправдаться, сказать, что «это случайно», что «ты же сама потянула», что «ничего страшного, купим новую». Но замолчал. Возможно, что-то в её лице наконец убедило его: его слова больше не имеют никакой цены.

Илья выдохнул, бросил короткое ругательство себе под нос, толкнул дверцу кафе и исчез в ярком, жёлтом прямоугольнике света.

Дверь захлопнулась.

Кристина осталась одна – на заднем дворе придорожного кафе, с разбитой гитарой в руках.

Она сидела так ещё долго, не пытаясь её поднять. Просто слушала, как бьётся сердце где-то в горле, как шумит дорога, как по ночному небу тихо ползут невидимые облака.

Где-то в зале за стеной кто-то включил музыку из старого магнитофона – какой-то попсовый трек, который она знала наизусть, но сейчас не могла даже различить слова.

Через несколько минут дверь вновь приоткрылась, и на пороге показался тот самый дальнобойщик. Он держал в руках куртку и телефон.

– Девочка, – осторожно сказал он, не делая ни шага вперёд, чтобы не спугнуть её. – Я тут ухожу уже… хотел сказать: я правда отправлю запись сыну. У него группа своя. Может, и не выйдет ничего, но… знаешь, я в дороге давно, чую людей. Ты не отсюда. Тебе бы дальше.

Он не стал заходить, не стал спрашивать, почему она сидит на бетонной плите с разбитым инструментом. Просто чуть кивнул – ей и её молчащей гитаре – и ушёл в темноту, откуда через минуту донёсся звук заводимого мотора.

Она смотрела ему вслед и вдруг почувствовала странную, почти абсурдную мысль: мой голос уже уехал вперёд меня.

Гитара была разбита. Отношения, кажется, тоже. Но где-то там, в ночи, телефон с её песней ехал по трассе в сторону, о которой она ещё даже не думала как о возможной дороге.

Это было похоже на шрам, который только начинает проступать на коже: ещё болит, но уже даёт понять, что кожа больше никогда не будет прежней.

Кристина аккуратно подняла гитару, прижала к себе, как ребёнка, которого не смогла уберечь, и тихо прошептала, не замечая, как слова превращаются в почти мелодию:

– Если завтра меня не станет… я всё равно бы выбрала дорогу…

И сама не поняла, обращается ли она к себе, к ночи или к тому будущему, которое пока ещё существовало только в чьём-то чужом телефоне – и где-то там, далеко, балансировало между случайностью и судьбой.

Глава 7.Письмо из Москвы

К середине недели кафе на трассе напоминало больного, который никак не решится умереть: то затихнет, то вдруг оживёт, затрясётся посудой, заскрипит дверью, выплюнет очередную партию людей, которым совершенно всё равно, что здесь кто-то живёт, работает, мечтает. Снаружи шёл мокрый снег – тот самый липкий, злой, мартовский, который не умеет быть красивым, а только превращает дорогу в серую кашу. Машины тянулись цепочкой, фары по очереди врезались в дождливо-снежную муть, и Кристине иногда казалось, что она смотрит на них из аквариума: вот проплыла одна жизнь, вот другая, вот третья, а она всё стоит за стеклом и поёт.

День выдался длинным. Хозяин, как всегда, был на взводе: повара подвели с поставкой, кофе закончился ещё к обеду, один из местных подвыпивших «постоянных клиентов» затеял скандал из-за недолива в рюмке. Илья с утра заглянул, бросив тяжёлый взгляд через зал, но, увидев, что Кристина нарочито занята, промолчал. От того, что он промолчал, было даже хуже, чем от его обычных колкостей: молчание Ильи всегда означало, что внутри него что-то копится, сжимается в тугой узел, который позже обязательно сорвётся.

Кристина пела сегодня на автомате. Губы знали слова, пальцы помнили аккорды, тело привычно держало гитару, но мысли были далеко. В редкие секунды, когда ей удавалось просто смотреть в зал и не думать о тексте, её взгляд сам находил пустой стол в углу, где ещё недавно сидел дальнобойщик с мягкими глазами, тот самый, который записывал её на телефон.