Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 17)

Когда Кристина вернулась в зал, время будто успело сгуститься, и воздух стал тяжелее, чем был ещё полчаса назад. Далеко в углу, за привычным столиком, сидел тот самый дальнобойщик – допивал свой чай, задумчиво вертя в пальцах телефон. Иногда он косился в её сторону, словно хотел что-то сказать, но не решался, боясь вмешаться в чужую жизнь.

Илья тем временем ходил туда-сюда между столами, как зверь по клетке, время от времени останавливаясь, чтобы сказать пару слов каким-то знакомым – те в ответ ухмылялись, пожимали плечами или сочувственно кивали, но в их глазах читалось одно и то же: опять сцена будет. Все привыкли. Здесь ко всему привыкают значительно быстрее, чем к изменениям.

– Ну что, песня для поклонников закончилась? – услышала она его голос почти у самого уха, когда наклонялась, чтобы убрать со сцены микрофонную стойку.

Он стоял слишком близко, от него пахло дешёвым пивом и уставшим днём. Илья при этом держался так, словно у него есть право говорить подобным тоном. Впрочем, он был уверен, что имеет.

– Рабочий день закончился, – тихо ответила Кристина, не поднимая глаз. – Я сейчас отнесу гитару и пойду домой.

– Вместе пойдём, – отрезал он. – Мы ещё не договорили.

Она вздохнула – глубоко, так, как вздыхают люди, много раз пытавшиеся объяснить, и каждый раз упиравшиеся в бетонную стену.

– Илюш, давай без сцен. Здесь народ, – она чуть заметно повела плечом, показывая на посетителей.

– Да ты их больше любишь, чем меня, – он усмехнулся, скривив губы. – Ты вообще кого-нибудь слышишь, кроме своей песни?

Внутри у неё что-то болезненно дёрнулось. Было бы проще, если бы он орал. С криком она ещё могла спорить, защищаться, даже ругаться в ответ. Но когда он переходил на этот тихий, жалящий голос – в котором обида смешивалась с привычной жёсткостью, – спорить становилось гораздо сложнее.

Хозяин кафе, Сергей Петрович, окинул их тяжёлым взглядом, почесал затылок, но вмешиваться не стал. Всем было удобно, чтобы всё оставалось как есть: Кристина поёт, привлекает посетителей, Илья ревнует, но не слишком, в пределах нормы, а если и переходит границы – ну подумаешь, молодые, разберутся.

– Ладно, – тихо сказала она, – дай мне пять минут. Я отнесу гитару в подсобку и выйду.

– В подсобку… – протянул он, словно пробуя слово на вкус. – Замечательно. Отнеси. Только, Крис, ты не думай, я всё вижу. Как он на тебя смотрел.

Она чуть не рассмеялась – от абсурдности происходящего.

– Кто? – спросила она искренне, потому что в голове промелькнуло сразу несколько лиц – Сергей Петрович, дальнобойщик, парни у автомата.

– Этот… с телефоном, – Илья кивнул на дальнобойщика. – Записывал тебя. Как будто ты уже звезда. Засветишься где-нибудь – он будет хвастаться, что первым тебя увидел.

Кристина промолчала, просто поправила ремень гитары на плече. Удивительно, как быстро добрые маленькие моменты – вроде того, когда тебя попросили спеть «для сына» – превращаются в поводы для подозрений, стоит только рядом оказаться человеку, который привык всё мерить через собственную уязвлённую гордость.

– Ты же сам хотел, – осторожно напомнила она. – Ты же говорил: “пусть слышат, как ты поёшь, может, кто-нибудь заметит”. Помнишь?

– Я говорил много всего, – отмахнулся он, – но точно не это, чтобы на тебя любой мужик глазел, как на товар на витрине.

Последнее слово болезненно резануло. В висках у неё закололо.

– Всё, хватит, – тихо, но твёрдо сказала Кристина, и сама удивилась, насколько уверенно прозвучал её голос. – Пять минут. Подсобка. Потом поговорим на улице. Если тебе обязательно нужен зрительный зал, можешь позвать кого-нибудь ещё.

Она не дала ему ответить и ушла в узкий коридор за барной стойкой, где шёл тёплый, влажный воздух, смешанный с парами от кухни и запахом сырых ящиков. Подсобка была небольшая: стеллаж с напитками, ящики с овощами, старый холодильник, над которым висел календари на прошлый год с полуголой девушкой, забытый кем-то из постояльцев.

Она аккуратно поставила гитару в угол, как всегда проверила замочек чехла, словно спасая инструмент от возможной беды, и прислонилась спиной к стене. Минуту она просто стояла, закрыв глаза, прислушиваясь к собственному дыханию.

Зоя бы сейчас что сказала? – неожиданно промелькнуло в голове. Наверное, что «твой Марс вошёл в конфликт с Венерой, и всё, что у тебя внутри копилось, требует выхода». Зоя всегда находила способ облечь в слова то, что Кристина лишь смутно чувствовала. И добавила бы, с хохотом: «Ну вот, у тебя, по ходу, кризис восьмого дома, готовься резать по живому».

Ей даже стало странно легче от этой мысли. Нервный смешок сам собой вырвался из груди.

– Чего ты там? – послышалось из-за двери. – Долго ещё?

Илья. Он уже перешёл из раздражённого ожидания к нетерпению, и это означало только одно: разговор будет тяжёлым.

Кристина ещё раз вдохнула – глубоко, до боли в рёбрах, – и поспешно вытерла ладонью влажную от пота шею.

Если не сейчас, то когда? – повторила она про себя фразу, которую в последнее время часто слышала от Зои. И, собравшись, повернула ручку двери.

На улицу они вышли почти одновременно – будто боялись, что кто-то окажется там первым и за это получит преимущество. Весенний ветер был ещё колючим, с остатками ночного холода, но небо уже не казалось абсолютно чёрным – в нём проступала какая-то серая глубина, обещавшая рассвет когда-нибудь, позже.

За кафе стояла тёмная полоса посадки – редкие деревья, сбившиеся в кривую линию вдоль трассы. Вдалеке гудели редкие фуры, чьи фары вырезали из темноты куски дороги. Здесь, за зданием, обычно курили повара или расставались пары, не желающие выяснять отношения на глазах у всех.

– Ну? – Илья остановился, развернувшись к ней. – Говори.

Он стоял, широко расставив ноги, руки сунув в карманы куртки, и всё его тело излучало ту едва сдерживаемую злость, которая особо страшна именно тем, что пока ещё сдерживается.

– Ты сам хотел поговорить, – напомнила она. – Я тебя не тянула.

– Отлично, – он усмехнулся. – Тогда я начну.

Он немного помолчал, будто примеряясь к словам, и вдруг заговорил быстро, с нарастающим напором:

– Я устал, Крис. Устал от этой твоей… мечты. От вечного “когда-нибудь”, “может быть”, “вдруг получится”. Тебе почти тридцать, а ты живёшь, как подросток, который думает, что его вот-вот позовут на кастинг в Москву.

Что-то внутри у неё болезненно сжалось.

– Мне двадцать восемь, – машинально поправила она, хотя понимала, что в этом споре число не имеет значения.

– Да хоть сорок восемь! – вспылил он. – Суть-то не меняется. Ты работаешь за копейки, поёшь этим… – он резко махнул рукой в сторону кафе, – …этим людям, которым наплевать. Посмотри на себя. Что ты здесь делаешь? Кого ты ждёшь?

Она открыла рот, чтобы ответить, но он не дал ей слова.

– Ты думаешь, я не вижу? Каждый раз, когда ты выходишь на сцену, у тебя в глазах такое… – он замолчал, подбирая слово, – …как будто ты уже не здесь. Да, ты красиво поёшь, чёрт возьми, – он сказал это с такой интонацией, будто признавался во врагу в его достоинствах, – но что дальше? Сколько лет ты будешь тешить себя этими “вдруг заметят”, “вдруг позовут”?

– Илья, – тихо сказала Кристина, – если тебя так раздражает то, как я живу, ты можешь…

– Могу уйти? – подхватил он. – Могу. Но объясни мне, – он сделал шаг ближе, и между ними осталось слишком мало воздуха, – зачем мне уходить, если я единственный, кто вообще пытается вернуть тебя в реальность? Твоя Зоя со своими картами чисел только поддакивает: “У тебя великий путь, ты особенная”. А я вижу, как ты по ночам не спишь, считаешь мелочь, чтобы хватило на новый комплект струн. Я вижу, как ты зажимаешь горло, когда понимаешь, что завтра опять в кафе. Это что, путь к славе?

Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но истерики не было – было только тяжёлое ощущение, будто тебя медленно, методично раздевают на морозе, называя это заботой.

– Я не прошу тебя верить вместе со мной, – сказала она, пытаясь удержать голос ровным. – Я прошу хотя бы не топтаться по тому, что для меня важно.

– Для тебя важно, – он резко передразнил, – чтобы тебя записывали на телефоны всякие левые мужики? Чтобы втыкались глазами в тебя, пока ты поёшь?

– Ты сейчас ревнуешь к человеку, который мне даже имени своего не назвал, – устало ответила она. – Он просто хотел показать песню сыну.

– Да конечно, – фыркнул Илья. – Всё ради “сына”. И фото ради “портфолио”, и приглашения в Москву “ради дела”. Знаю я этих.

Слово “Москва” прозвучало неожиданно резко, словно выстрел. Оно будто разрезало воздух между ними.

– Какие ещё приглашения? – нахмурилась Кристина.

– Не сейчас, – отмахнулся он, – вообще. Ты же живёшь этим. Ты же уверена: стоит кому-то услышать тебя поближе, и всё – тебя сразу позовут в столицу, дадут сцену, свет, фанатов. Ты хоть раз подумала, что этого может не случиться никогда?

Она подумала. И не раз. Ночами, когда лежала, уставившись в потолок, и слушала, как за стеной сосед матерится во сне. Утром, когда смотрела в зеркало и замечала новые мелкие морщинки у глаз. В тот миг, когда шла на сцену в этом кафешном зале, и внутри всё сжималось от мыслей: а вдруг голос садится? вдруг это последняя удачная нота, а дальше будет только хуже?

Она думала. Но никогда не смела говорить это вслух, потому что тогда мир прижался бы к ней всей своей тяжестью, и дышать стало бы окончательно нечем.