Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 16)

На секунду показалось, что это подействует – Илья шевельнул плечами, затушил сигарету в переполненной пепельнице, отвёл взгляд. Кристина уже почти повернулась, чтобы налить себе воды и, возможно, спрятаться в комнате под видом “я буду спать”, но в этот момент Сашка зачем-то вставил слово, не вовремя, не к месту:

– Да ты, братан, ревнуешь по делу, – он икнул и попытался налить себе ещё, промахнулся мимо рюмки. – Такая баба не пропадёт. Её в городе быстро найти кому надо, особенно если она петь умеет. Ты смотри, моргнёшь – и улетит. Не то что мы с тобой.

Эта фраза, сказанная без злого умысла, по-пьяной глупости, будто подлила масла в уже занявшийся внутри Ильи костёр. Он резко повернулся к Кристине, в его глазах что-то щёлкнуло.

– Улетит, значит, да? – он поднялся, отодвигая стул так, что тот противно заскрипел ножками по линолеуму. – Ты уже улетать собралась, Крис? Может, я чего-то не знаю? Может, ты мне не всё рассказываешь?

Она сделала шаг назад, чувствуя, как пространство кухни неприятно сжимается, как холодильник, стол и стена вдруг становятся не предметами, а барьерами, выстраивающимися за спиной.

– Илья, ты пьян, – негромко сказала она, стараясь говорить медленно, отчётливо, словно с ребёнком. – Давай поговорим, когда проспишься. Никаких секретов у меня от тебя нет. Я просто работала. Просто пела.

– Просто пела, – передразнил он, подойдя ближе. От него сильно пахло крепким алкоголем, табаком и ещё чем-то острым, нервным. – Ты думаешь, я не вижу, как ты там на сцене на каждого смотришь? На каждого, кто хоть раз голову повернёт? Как ты светишься, когда тебе скажут “у тебя талант”? Я, значит, годами рядом, я тебе всё уши прожужжал про то, что ты поёшь как человек, а не как магнитофон, но это так, фон, да? А вот дальнобойщик – это да, это судьба!

Её задело это “фон” – слишком точно сформулированное, как если бы он сам много раз прокручивал это в голове. Она вспомнила, как он действительно говорил ей, иногда неловко, иногда грубовато, но по-своему искренне, что голос у неё особенный, что “не надо забивать его вот этим кофейным чадом”. Вспомнила, как ему не хватало слов, и он заменял их действиями: закрутил для неё лампочку, починил розетку, принёс откуда-то старый микрофон… И вдруг этот же человек, вместо того чтобы радоваться тому, что кто-то ещё увидел её, стоял сейчас напротив и обвинял её в том, что она посмела обрадоваться.

– Я никого ни на кого не меняю, – устало выдохнула она. – Илья, честно. Я просто хочу… хоть иногда ощущать, что я не зря живу. Что всё это не только про смены и вот такие вечера.

– А я что, не жизнь, что ли? – он поднял брови. – Я не считаюсь, да? Я у тебя как мебель, как табуретка, на которой ты сидишь, пока не придёт кто-то более… – он осмотрел её с головы до ног таким взглядом, от которого захотелось обмотаться одеялом, – более подходящий твоим московским мечтам?

Сашка, чувствуя, что разговор принимает неприятный оборот, попытался тихо раствориться, поднялся и забормотал что-то вроде: “Ладно, я пойду, вы тут сами…”, но Илья его уже не слышал. Вся его фокусировка переместилась на Кристину, будто она вдруг стала центром, вокруг которого сжимался весь мир.

– Ты не мебель, – сказала она, но голос её дрогнул, и он, конечно, это услышал. – Ты – ты. Но мне недостаточно просто жить от зарплаты до зарплаты и считать, хватит ли на коммуналку. Я хочу петь. Это не против тебя, Илья. Это… за меня.

Пауза повисла минутной, хотя прошло, наверное, всего несколько секунд. Казалось, ещё одно слово – и всё может повернуть в ту или иную сторону: либо он, уставший, сядет обратно, отмахнётся, скажет своё привычное “ладно, потом разберёмся”, либо – наоборот, сорвётся окончательно.

– За тебя, значит, – тихо повторил он, глядя куда-то ей в плечо, не в глаза. – А я… Против, да? Я уже против, потому что не Москва. Не фестиваль. Потому что просто Илья из этого, блядь, города.

Она внутренне отпрянула от матёрого слова, брошенного не в её сторону, но как удар. В такие моменты она особенно ясно ощущала ту пропасть, что лежала между ними: она старалась держаться за слова, даже когда они ранили, он же бросался ими, как камнями, лишь бы хоть чем-то защищаться.

– Ты сам себе это всё додумываешь, – сказала Кристина, чувствуя, как в голосе появляется металлическая нотка, неожиданная даже для неё самой. – Я ни разу не сказала, что ты “просто Илья”. Это всё твои страхи. Твои комплексы. Я не обязана всегда всё сокращать и занижать только для того, чтобы ты не чувствовал себя… – она замялась, понимая, что оно сейчас прозвучит, – меньше.

Он вскинул голову, как будто она его ударила.

– Меньше? – переспросил он. – Вот оно как, да? Значит, если я не возил тебя в столицу, не возил по фестивалям, не обещал записать альбом, то я “меньше”? А этот вот дядя в засаленной куртке, который тебя записал на телефон, он, значит, “больше”? Потому что у него есть дальнобойный “КамАЗ”?

– Ты всё переворачиваешь, – вяло возразила она, чувствуя, как внутри всё медленно, но верно закипает. – Я так не говорила.

– Но думала! – почти крикнул Илья, и Сашка от двери вздрогнул. – Я же тебя вижу, Крис. Когда ты сегодня пела, ты на него смотрела так, будто он только что открыл тебе Америку. Будто он единственный, кто понял, какая ты… – он замялся, подбирая слово, потом вдруг сдавленно выдохнул, – живой человек. А я что? Я только мешаю, да? Мешаю тебе родиться настоящей, как ты любишь говорить.

– Хватит, – отрезала она, сама удивляясь тому, насколько твёрдо это прозвучало. – Вот сейчас хватит. Ты ревнуешь не к человеку, ты ревнуешь к факту, что кто-то посмел заметить во мне что-то, кроме твоей девушки, которая должна вовремя возвращаться домой, вовремя готовить ужин и вовремя молчать, когда тебе плохо.

Он шагнул к ней ещё ближе, и она почувствовала, как спиной упёрлась в холодильник – тот самый, на котором они когда-то вместе писали список продуктов, обсуждая, что купят, если вдруг будет больше денег.

– Ты думаешь, я тебя здесь держу? – прошипел он. – Думаешь, я кайфую от этих твоих смен, от того, что ты там голос свой убиваешь ради этих… – он махнул рукой в сторону, будто там до сих пор сидели безликие посетители кафе. – Да я тебе, может быть, больше всех хотел, чтобы ты выбралась. Но ты же не хочешь просто выбраться. Ты хочешь, чтобы тебе весь мир аплодировал. Чтобы на тебя смотрели. Чтобы тобой восхищались. А я… Я не умею так. Я могу только… – он внезапно сам осёкся, будто споткнулся о собственную мысль.

– Ты можешь только ломать всё вокруг, когда страшно, – тихо подсказала она. – Это у тебя получается идеально.

Его рука, сжимавшая телефон, дёрнулась. На секунду ей показалось, что он бросит аппарат в стену или в неё, но он неожиданно резко швырнул его на стол – тот громко ударился о стеклянную поверхность, подпрыгнул, чуть не соскользнув вниз.

– Ладно, – с каким-то странным, тяжёлым спокойствием сказал Илья, отступая на полшага. – Если я только ломаю, давай я доведу до конца. Чтоб потом не говорили, что я недоработал.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду, но в следующую секунду он метнулся к углу кухни, где у стены стояла её гитара – та самая, старенькая, но вылизанная до блеска, с которой она была дольше, чем с ним. Время вдруг словно скрутилось в тугой жгут: она увидела его руку, тянущуюся к чехлу, услышала собственный сдавленный крик, но тело отреагировало с задержкой.

– Не трогай! – вырвалось у неё, и в этом звуке было больше ужаса, чем, возможно, если бы он замахнулся на неё саму.

Илья ухватил гитару за гриф и одним движением вытащил её из чехла, как будто это была не вещь, а какая-то палка. Она рванулась вперёд, но он поднял инструмент на уровень груди, почти как щит, и смотрел на неё с каким-то безумным, отчаянным вызовом.

– Вот твоя настоящая любовь, да? – произнёс он, слегка покачивая гитару в руках. – Вот ради кого ты готова жить, а я так, приложение? Так давай проверим, кого ты выберешь, если выбирать придётся по-настоящему.

Сашка что-то залепетал из коридора, кажется, “Илья, хорош, ты чё…”, но тот рукой отмахнулся в пустоту, не отводя взгляда от Кристины.

Она чувствовала, как внутри всё стискивается в один-единственный узел, в котором непонятно, что сильнее – страх, что он действительно сломает инструмент, или страх, что, если он этого не сделает, она всё равно останется здесь, в этой квартире, в этом городе, в этой жизни.

И вдруг поняла, что эта драка – пусть и “из ничего”, из одной случайно сказанной фразы и пьяной ревности, – на самом деле не из ничего. Она росла годами, из маленьких уступок, из проглатываемых слов, из бесконечного “потом поговорим”, из того, что она слишком долго позволяла ему быть центром, вокруг которого вращается её мир, хотя мечта о сцене, может быть, и была не меньше.

То, что произойдёт в следующую минуту, она запомнит на всю жизнь – не потому, что это будет физическая боль или материальная потеря, а потому, что именно в этот момент она впервые по-настоящему увидит, до какой черты дошёл не только он, но и она сама, соглашаясь, терпя, молча надеясь, что “как-нибудь всё образуется”.

Именно в этот момент драка, которая начиналась как очередная бытовая ссора, перестанет быть “ничем” и превратится в ту самую точку невозврата, с которой начнётся другая жизнь – хотя тогда она ещё не будет готова это признать.