Степан Фарбер – Дорога к успеху (страница 15)

Песни сменяли друг друга, люди уходили и приходили, заказывали еду, жаловались на соль, смеялись, ругались. Илья не уходил. Он сидел, то потирая руки, то уронив взгляд в стол, то вдруг поднимая его на неё так пристально, что казалось – он сейчас встанет и подойдёт, вытащит её со сцены, скажет: “хватит, поехали”.

Кристина пыталась не смотреть в его сторону, но иногда всё равно ловила его глаза – и каждый раз вздрагивала от того, сколько в них накопилось за эти месяцы: ревности, обиды, какой-то странной, болезненной любви, которая больше походила на собственничество.

Как мы вообще в это всё вляпались? – мелькнула мысль. – Когда это простое “вместе посидим после смены” превратилось в вот это – когда каждый его взгляд ощущается как проверка?

К девяти часам кафе стало шумнее – подтянулись ещё водители, парочка местных парней, которые считали своим долгом обязательно появиться “там, где поёт Крис”, чтобы потом при случае похвастаться знакомством. Аркадий Палыч довольно потирал руки: зал был наполовину занят, люди ели, пили, а значит – день не зря прошёл.

Кристина чувствовала, как голос немного устает, но привычка держаться до конца была сильнее. Она объявила ещё одну песню, улыбнулась тем, кто крикнул “браво” из дальнего угла, и мысленно начала отсчитывать: ещё десять минут – и перерыв. А там… там уже никуда не деться от Ильи.

Он словно почувствовал её мысли и снова поднялся из-за столика, встал у сцены, но не вплотную, как раньше, а чуть в стороне, опершись плечом о стену. Вид был спокойный, почти расслабленный, но глаза по-прежнему оставались настороженными.

На припеве Кристина всё-таки не выдержала и перевела на него взгляд. Илья улыбнулся – медленно, как будто что-то внутри него зараз смягчилось. Он поднял вверх большой палец, будто подбадривая, и этот жест был таким неожиданно простым и добрым, что она чуть не сбилась с текста.

Может, я сама всё накручиваю, – подумала она. – Может, он действительно просто хочет поговорить, и всё…

Но внутренний голос – тот, что редко ошибался – шепнул в ответ: Ты не первый день его знаешь. Драки здесь никогда не начинаются сразу. Сначала всегда бывает вот такая улыбка.

Она доиграла, поблагодарила зал, поставила гитару на стойку, и только тогда, наконец, позволила себе глубоко вдохнуть. Люди зааплодировали – кто лениво, кто чуть искреннее, чем обычно, – и снова вернулись к своим тарелкам и разговорам. Для них её маленькая сцена была просто частью антуража вечера, фон, который, если убрать, вызовет разве что лёгкое недоумение: чего-то не хватает.

Для Ильи это было совершенно не фоном. Она чувствовала это почти физически, когда он, оттолкнувшись от стены, двинулся к ней, медленно, но настойчиво, как человек, который очень долго ждал подходящего момента и наконец решил, что он наступил.

– Перерыв? – спросил он, хотя прекрасно видел, что да.

– Перерыв, – повторила Кристина, бережно снимая ремень с плеча и откладывая гитару, как будто гитару надо было защитить от предстоящего разговора.

Илья чуть кивнул в сторону коридора, ведущего к заднему выходу, где обычно курили сотрудники и иногда целовались те, кто думал, что их никто не заметит.

– Пошли. Тут шумно.

Тон был опять не просьбой – приглашением к приказу. Но, как это часто бывало, Кристина даже не попыталась возразить. Она только бросила короткий взгляд в сторону барной стойки – Аркадий Палыч был занят клиентами и вряд ли собирался вмешиваться в чьи-то личные дела – и пошла следом, чувствуя, как напряжение в воздухе становится плотнее, почти ощутимее кожи.

Ей казалось, что ещё можно всё развернуть в шутку, сказать что-то нейтральное, перевести разговор на бытовое, на новости, на что угодно, лишь бы не на то, что назревало уже давно. Но коридор, в который они вошли, был узким, с облупленными стенами, с тусклой лампочкой под потолком, и почему-то именно здесь всегда казалось, что все слова звучат громче, чем нужно.

Илья остановился, повернулся к ней лицом, но пока молчал, словно собирая внутри все свои претензии в один ком, который сейчас неизбежно покатится вниз.

Кристина сжала руки в кулаки – не от готовности к драке, а от желания держаться, чтобы голос не дрожал, когда она, наконец, спросит:

– Ну? О чём ты хотел поговорить?..

Ответ последовал – но не сразу, как короткая реплика, а медленно, словно он разворачивал свёрток, в котором долго копились обиды, подозрения, страхи. И хотя слова пока ещё не перешли в крик, в каждом из них уже сквозило то, что непременно приведёт к тому, чего она так боялась.

Драка, как всегда, начиналась не с ударов. Она начиналась с взгляда – и этот взгляд уже был перед ней.

Она шла домой медленно, хотя знала каждую выбоину на этой дороге до дыр в памяти, до автоматизма: вот здесь весной всегда лужа, в которой отражаются редкие фонари; вот тут зимой машины буксуют на льду; а вот этот кривой забор с отвалившейся доской она ещё в школе перепрыгивала, когда сокращала путь. Сейчас все эти детали, обычно неосознанно привычные, казались Кристине странно увеличенными, будто кто-то подложил под стекло лупу – и каждая трещина, каждая ржавая петля, каждая тень приобретала отдельный смысл.

Она задержалась на секунду у остановки, где ветхий навес с облезлой рекламой мобильного оператора жалко скрипел под налетающим ветром, и инстинктивно прикрыла гитару от порыва, прижимая чехол к себе, словно живое существо. И подумала – почти вслух, почти отморозив язык: а что, если действительно однажды просто сесть в любой автобус, идущий “до Москвы”? Не к маме, не к очередной подработке, а именно туда, где люди записывают песни не на телефон дальнобойщика, а в нормальных студиях, где у артистов есть продюсеры, контракты, где фестивали – это не районный праздник, на который привозят одного полузабытого “звёздного гостя”, а сцена, на которой твоя жизнь может в одно мгновение перевернуться.

Мысль была такой безумной и одновременно такой сладкой, что она даже позволила себе на секунду закрыть глаза и представить: огромная сцена, залитая прожекторами, где свет словно вырезает её фигуру из темноты; люди, которые действительно пришли слушать; ведущий, объявляющий: “Авторская песня Кристины Орловой”; звук, который не тонет в бряканье посуды… Но, как всегда, воображение перескочило через ступеньку и запуталось в собственном абсурде: какая Кристина Орлова, какие ведущие, когда у тебя на телефоне минус триста рублей, а завтра опять смена, и Илья, и начальник, и эта бесконечная, липкая, как сладкий чай, жизнь?

На лестничной площадке их дома она уже заранее ощутила, как тело напряжётся – по запаху. Из-под двери доносился характерный, терпкий, въедливый дух дешёвого табака, вперемежку с остатками какой-то праздничной колбасы и сладкого спиртного. Илья не курил постоянно, но, если начинал, превращал квартиру в прокуренную коробку, где стены будто желтели быстрее реального времени.

Она задержала дыхание, на секунду прижала лоб к холодной металлической двери, как будто просила у неё совета или хотя бы поддержки, а потом повернула ключ.

– О, звезда пришла, – голос Ильи показался из кухни ещё до того, как дверь полностью распахнулась. – А мы уж думали, ты там на своей сцене ночевать будешь.

“Мы” означало, что он не один. Кристина машинально сняла ботинки, поставила гитару в угол и, не раздеваясь до конца, заглянула в кухню. За столом сидел знакомый Ильин дружок, Сашка, который периодически исчезал на полгода, “уезжая на заработки”, а потом снова объявлялся с тем же вечным кепариком и потухшими глазами. На столе, разумеется, стояла недопитая бутылка, рядом – тарелка с нарезанными кружочками колбасы и две грязные рюмки.

– Привет, – сказала Кристина, пытаясь удержать голос в нейтральном регистре.

– Во, хозяйка, – Сашка поднял на неё мутноватый взгляд и как-то неловко махнул рукой. – А мы тут за тебя стакан поднимаем. За твой голос, да, Илья?

Илья сидел, откинувшись на стуле, так, будто это не маленькая кухня на шесть квадратных метров, а барная стойка где-нибудь в центре города. В одной руке у него была сигарета, в другой – телефон. При её появлении он демонстративно “поставил на паузу” невидимый разговор, перевернув аппарат экраном вниз.

– За её голос, – протянул он, глядя на неё прищуренным, тяжёлым взглядом, в котором сейчас уже не было ни намёка на ту мягкость, что иногда проскакивала, когда он забывался. – Ну, рассказывай. Как там наш дальнобойщик? Записал, довёз, передал? Может, уже в столице прослушивание назначили?

Сашка хмыкнул, а Кристина почувствовала, как сердце, ещё минуту назад разогретое мечтой, делается тяжёлым и тугим, как мокрая ткань.

– Просто человек сказал, что ему нравится, – спокойно ответила она, снимая пальто и аккуратно вешая его на спинку стула, словно этот маленький бытовой ритуал мог защитить её от надвигающейся бури. – Попросил записать. Для сына.

– Угу, для сына, конечно, – Илья скривился. – Они все сначала “для сына”, потом “для знакомого”, потом “а давай я тебя в город свожу, ты же талантливая девчонка”… Ты вообще мозги включаешь, когда с ними разговариваешь? Или сразу вся таешь, как только кто-то скажет, что тебе голос достался?

– Илья, хватит, – она устало провела рукой по волосам. – Я правда устала. Давай, если хочешь сцены ревности – завтра. Я сегодня даже спорить не в состоянии.